Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 12)
Пока усатый всматривался в поданные бумаги, Горислав оттёр ладонью пот у виска, не понравилось упоминание о «Трёх монетах». Хозяева, недружелюбные дагестанцы, известные в городских кругах, как мастера дел криминальных, терпеливо ожидали его в прокуренной, душной конторе. И ему следовало поторопиться.
Горислав вспомнил счастливое лицо тётушки Оли и её реакцию, если узнает. Нет, об этом лучше не думать.
В ту ночь ему приснился дурацкий сон: он стоял на берегу горной реки, с каменистого берега, сквозь грохот воды ему кричали две детские фигуры, ни лиц, ни слов разобрать он не смог. Дети махнули на прощанье и пропали среди кустов. Горислав проснулся в лёгкой испарине и долго не мог заснуть.
Сотни раз я слышал от матери: «Ты нестабилен морально и неустроен душевно». Слышал в детстве, юности, слышу и сейчас раз в неделю. Думаете, моя любовь к ней от этого пострадала? Да никогда. Ничего иного не может сказать доктор психологических наук великовозрастному сынку ранним утром субботнего дня, когда тот вползает в кухню, отравляя помещение перегаром. Я бы, к примеру, назвал его отщепенцем и алкоголиком. Точно вам говорю. Да будь он хоть трижды гениальный актёр. И лишил бы денежного довольствия, если бы сынок сидел на моей шее, как я.
После института я два года обивал пороги московских театров: улыбался, заискивал, лебезил и кланялся на просмотрах. Читал с выражением стихи и кривлялся в надежде получить предложение. В ответ слышал однотипное и безжизненное:
– Простите, ваш типаж не подходит нашему театру.
Куда уж мне с моей челюстью, да в калошный-то ряд. Кстати, челюсть у меня красивая, квадратная, массивная, с ямочкой на подбородке, как у героев голливудских боевиков.
Не спасает.
Но, бывает, отвечают наиболее обидно и гадко:
– Вы отлично справились! Мы с вами обязательно свяжемся.
Это худший исход, такие не позвонят никогда. И то, что я иногда монах, иногда попрошайка в довоенной Москве, а чаще всплываю в массовках мало опознаваемым лицом, по чесноку – большое везенье. И это не сделало меня миллионером. Даже просто богатым – никак. И не обеспечивает нормально. К концу недели наваливается тоска, шепчет: «Гори, Слав, всё огнём, пора выпить лекарства, очистить голову от раздумий, от мечтаний о больших ролях, популярности, женщинах, ну и прочем, причитающемся актёрской богеме».
Осветители и другие рабочие сцены, наливая на сабантуях по соточке вискаря, не перестают утверждать расхожую фразу: «Наша жизнь – это театр, а мы стоим в очереди за контрамаркой».
А я не согласен! Категорически, чёрт побери. Жить без надежды играть короля или занять царскую ложу – скучно и не прикольно. И порой у нас возникают интересные споры, но финал всегда одинаков: наступает больное утро субботы.
И вот, мать скрипит и заливает умные речи об утере нейронных связей в моей пустой голове. Но протягивает для облегченья стакан холодной воды. Мамуля!
Хочется в ответ почитать ей из «Онегина», но она отворачивается к плите и вытирает глаза. Отойдёт. Я единственный у неё, этим пользуюсь, нагло и безответственно, да простит меня искусственный интеллект. Это выраженьице, кстати, зацепил у знакомого айтишника на одной вечеринке. У него оно вместо молитвы, и я неверующий, а интеллект в виде говорящей Алисы общается со мною каждый день. Потому прижилось.
– Принёс, нет? – Бородатый Закир курил, положа ноги в остроносых ботинках на круглый стеклянный стол. Клубы дыма с ароматом аниса заполонили маленькую комнатушку. Сквозь окно донёсся скрип тормозов трамвая, и Горислав слышал, как грохочущий монстр свернул на улицу Mostecka (Мостовая), чтобы через минуту остановиться на Малостранской площади, напротив фотогеничного здания Беседа Галерия.
Выбритые до синевы низкорослые Рамис и Темир в одинаковых свитерах и галстуках, похожие на студентов колледжа, скрестив руки, смиренно стояли позади Закира. Крутили недовольными лицами, отгораживаясь от дыма, отчего Гориславу, замершему навытяжку, как перед серьёзным экзаменом, стало не по себе.
– Сказали завтра, им надо проверить бумаги.
– Чё завтра, брат. Какой завтра? Ты, бл#дь, завтра мёртвый будешь, мамой клянусь, да!
Закир сдёрнул ноги и резко выбросил вперёд руку, словно наваривался схватить Горислава за горло. Но не встал, а лишь вяло откинулся на подушки. Черноволосые за его спиной засмеялись, показав крепкие белые зубы, и теперь Гориславу эти мальчики казались похожими на добрых гномиков, которые, отложив кирки и лопаты, переоделись в парадное, с намерением посетить воскресную школу. Вот только шляпы забыли дома.
«С такой же добродушной ухмылкой, – подумал Горислав, чувствуя, как слабеют в коленях ноги, – они выбьют мне зубы, все до единого, и вырвут язык».
Язык стало особенно жалко, как тогда вымаливать прощение у тётушки Оли?
При воспоминании о супруге Горислав скривился: не дай бог, узнает про инцидент. Надо как-то решать, а вариантов нет, только идти ва-банк, играть роль невозмутимого сумасшедшего. Как там у Дементьева: «Кто-то однажды выкрикнул в мою сторону, что я сумасшедший. Я не стал оспаривать его. И вы ведь знаете, он был прав. Да, да, да! Всецело прав. Не пытайтесь меня разубедить! Теперь я вижу, что я сошёл с ума…
Но вот ведь беда… Я не помню, в какой момент это произошло… Всё как-то враз изменилось, и я вдруг понял, что я сумасшедший. Когда, главное, я это понял? Ах да, я понял это сейчас. Да… Именно сейчас, но почему я не чувствовал этого раньше? Вроде бы жил, завтракал, ужинал, как вы. Люди считали меня чудаком, но не сумасшедшим. И это ведь так, я действительно чудной. А теперь и сумасшедший.».
Горислав не стал проговаривать монолог вслух. Подумал: зачем, раз всё это правда, и он не просто сумасшедший, а клинический идиот, раз позволил такому случиться.
Закир ждал его реакции, выпуская дым в сторону. Колечки норовили осесть на нос Горислава. Он нервно сдул их и пожал небрежно плечами.
– Можно убить меня прямо сегодня, но деньги, один чёрт, только завтра.
– Когда ты женишься, наконец?
Это мамуля ворчит, ловко переворачивая оладьи. Её любимый вопрос после лекции о здоровом образе жизни. Сладкий запах ванили кружит по кухне, вызывая у меня слюну.
– Не хочется огорчать вас, маменька! – перевираю я слова Глумова из пьесы Островского. То была единственная моя большая роль – на выпускном в институте. Хочется выйти из-за стола и, облокотившись на спинку стула, поправить воображаемую бабочку на груди. Мне кажется, внутренне я схож с Егор Дмитриечем, такой же рьяный поклонник денежных знаков.
– Я, страстный, робкий юноша, давно искал привязанности, давно искал тёплого женского сердца, душа моя ныла в одиночестве. С трепетом сердца и страшной тоской я искал глазами ту женщину, которая бы позволила мне быть её рабом.
– Лицедей и бездельник, – вздыхает мать, выставляя передо мной тарелку. – Прекрати паясничать и жарить спирт со своими киношниками.
Мамуля обожает поэзию и критически относится к театру. Четыре года моего театрального пережила на успокоительных, не могла поверить в моё желание проживать придуманные кем-то судьбы.
– Я бы назвал её своей богиней, – завершаю я монолог, вскидывая взгляд к потолку, словно мне должны подмигнуть сверху седовласые боги-отцы. – Отдал бы ей всю жизнь, все свои мечты и надежды. Но я был беден, незначителен, и от меня отворачивались.
– Говорила дураку, иди в Первый Мед, – мамуля злится, раскуривая электронную сигарету. На кухне висит пар, как от паровоза Черепановых. – Галина Францевна помогла бы. Консультировал бы сейчас толстосумов от непотребных кожных болезней. Всегда при деньгах.
Я кивнул. В паху зачесалось. Галина Францевна, подруга матери с институтских времён, профессор, венеролог с именем, консультировала и меня. Краснела, ворчала и обещала не говорить о нюансе мамуле. Хорошая тётка не взяла ни копейки, а ведь анализов было прилично.
Свернув образ Глумова, я принялся за оладьи.
– Согласен, ма, но поздняк пить боржоми, как-нибудь вырулю. Вот ты говоришь, женись, а где их искать, мамуль? Молодых и красивых? Да, кстати, и обязательно обеспеченных. Не только они принцев ждут, хочется и простолюдину – принцессу.
Я погладил себя по животу, словно намеревался заглотнуть пару красавиц. Мамуля покачала головой и уткнулась в окно, выпустив струйку дыма.
Я подумал о принцессе – типа Мариночки, которая приезжает на съёмки на красном «Кайене» и обедает в сербском ресторане «Биро» с конским ценником. Поговаривают, её папа содержит, на двадцатилетие подарил двухкомнатные хоромы на Вернадского. А может, речь про папашу иного рода? Нет, уверен – всё это сплетни. Хотя неплохо иметь такого папашу. Я вот отца своего и не помню, мать удалила все фотографии, вырвала его с корнем из истории нашей семьи. Но частичка её любви к неизвестному мне мужчине осталась, иначе откуда взялось несуразное – Артемьевич. Я согласен – Горислав весьма странное имя, мать увлекалась в своё время русским фольклором, и «пылающий в славе» ей показалось интересным решением. Свято верила, её мальчик, названный столь редким именем, вырастит внимательным, неспособным на подлый поступок, человеком волевым, честным и целеустремлённым. Нормально так, да?
А по славянским поверьям он ещё и не должен чувствовать физической боли. Последнее – точно обманка, остальное напридумывала мамуля. Я, кстати, всех прошу называть меня просто – Слава (можно на выдохе и протяжно).