Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 8)

– Писал бы про Великую Отечественную или детектив какой, а не ахинею про инквизицию и костры, – Карина отпила кофе и хмыкнула. – И потом, где ты читал, чтобы ведьмы пытались людям помочь? Это противоречит канонам жанра – ведьмы лишь вред несут, за то их и сжигали. У тебя же всё наизнанку. Как говорил Станиславский – Не верю.

Он не обиделся, подумал, зря душу излил раньше времени. Карина не ценила его как журналиста, и статей его не читала, он знал. С недавних пор не ценила как мужа, и вообще-то поделом, что уж говорить про писательство. Доказать правоту он мог только книгой, в твёрдом переплёте с его фамилией на обложке.

Теперь не судьба.

Он попытался вспомнить, когда начались напасти со здоровьем, должны же проявиться симптомы, ну кроме злости на жизнь, усталости, недосыпа и прочего. Нет, не нащупал точки отсчёта. Не обнаружил…

Разбудил его зычный голос, Колян с кем-то здоровался.

– Дарья, душа моя, Михална, москвич к тебе, принимай гостя.

Они стояли у домика под чёрной рубероидной крышей, дымила чёрным труба, два окна, терраска в стекле. Невзрачный, серенький, Павел встречал такие в Балашихе, в них жили отставные военные, в народе дома называли «финскими», казалось, снаружи они обиты плашками из-под старых армейских ящиков.

– Никола, Николай, ты лошадку запрягай, Скоро праздник твой, помнишь – Никола Студеный, смотри, неделя осталась, самогоном запасся? Зайду не ровен час, – на крыльце улыбалась миловидная женщина в стёганной телогрейке, белые валенки до колен сливались с подмёрзшей доской.

– Как пионер, Михална, всегда готов, и самогона хватит, заходи, ежели что, – отшутился Колян и шепнул Паше, помогая выбраться из дровней. – Слышь, москвич, валенки проси у Михалны, я свои заберу, замёрзнешь на хрен в своих штиблетах.

Дарья Михайловна оказалась на редкость говорливой, засыпала Павла вопросами, попутно показывая полутёмную комнатёнку с грязным окном и тремя кроватями под серыми, будто казарменными одеялами. Порадовала жаркая печь с кусками чёрного угля на железном листе, не замёрзнет. За перегородкой нашёлся умывальник с ведром талой воды, отхожее место на улице, Ну и ладно, подумал Павел, на два дня сойдёт, на гостиницу он не рассчитывал.

Сельсовет, как объяснила Дарья Михайловна, ставя на печь мятый чайник, туточки рядом, три дома по улице, председатель к обеду заявится.

Павел, запросив валенки, выпроводил суматошную Дарью, примостился к печке, вытянул ноги и задремал. Снилась Карина, бегущая по цветущему саду, без лифчика в белых трусах на мокром от воды теле (наверно, они купались). Супруга на глазах превращалась в тёщу, колыхался в складках живот, над сморщенной шеей навис второй подбородок. Она звала его почему-то шёпотом и по имени-отчеству.

– Пал Андреевич, ну давай же, не прозевай своё счастье.

Он сидел под яблоней, оглушённый, без трусов, и мокрое хозяйство его беспомощно свисало кульком.

– Пал Андреевич, просыпайся, голубчик.

Дарья трясла за плечо, заслонив единственное окно.

– Председатель на месте. Ждёт.

Пока топали по заметённой тропе вдоль деревни и Павел разглядывал домики, спрятавшиеся под снегом, проплыли две женщины в полушубках, расшитых зелёной ниткой, в узоре угадывались листочки. Промчалась, обдав Павла весёлым гомоном, ребятня с санками. Ему хотелось расспросить про ведунью, Женька позабыл написать имя, но Дарья не закрывала рта, тараторя про местный быт, и Паша сконфуженно молчал, будет ещё время, вечерком, или, может, с утра.

Председатель, щуплый мужик с испитым лицом в оспинах, отметил командировочный лист, и будто вспомнив, что не по его душу, растёкся в улыбке.

– Ждали, а как же. Предупредили Зинаиду Ивановну, она в почёте у нас, грудь в медалях а, ага. Ве-те-ран.

Последнее председатель произнёс нараспев, а Павлу показалось, с лёгкой завистью.

– Бухгалтершей работала, пока зрение не испортилось, а-ага, на пенсии отдыхает.

Перед отъездом Павел ничего не успел посмотреть про знаменитый полк, сейчас одолевало любопытство, может, Зинаида Ивановна и есть та ведунья, неспроста она всплыла в Женькиной памяти, «ночные ведьмы» опять же, может, чего напутал, и бабки в одном флаконе, как говорится.

– Подскажите, это ведь она в полку «Ночные ведьмы» сражалась?

Председатель передвинул бумаги, поправил телефон на столе, и не зная, чего ещё поведать высокому москвичу в холодном, не по погоде пальто, вздохнул.

– Все они ведьмы, бабы-то, а-ага, в сопредельном смысле. А Зинаида в Заречном проживает, пятый дом от моста, слева. Дарья проводит. Можете прям сейчас наведаться, пока бабка в памяти. Хотя опять же, предупредили.

В Заречье отправились после обеда. Дарья принесла баклажку подмёрзших щей, разогрела, и он, не торопясь, выхлебал глубокую тарелку, покурил у печи. Собрался.

Дорога скользила крутым уклоном, детвора раскатала край до зеркального блеска, внизу распластались домики в пелене снега. Павел с Дарьей аккуратно спускались по вырубленным ступеням, чтобы не соскользнуть в стайку детворы внизу. Обошлось.

Изба Зинаиды Ивановны Павлу понравилась, подумал ещё, будто из прошлого века, приземистая, бревно в две ладони, от времени потемневшее, лет сто ещё дому стоять.

В сенях встретила девушка в лёгком платье, с рыжей косой до плеч, с пышной не по годам грудью. Павел удивился, вот красавица, внучка, наверно. Девушка молча кивнула, и он робко промямлил:

– Здрасьте.

Дарья не проронила ни слова.

Возле печи, где шипела сковорода и посвистывал весело чайник, хлопотала женщина, про которых в народе говорят «баба в три обхвата». Вытирая крупные ладони о фартук, она представилась Валентиной, соседкой и приятельницей Зинаиды Ивановны со школьных времён.

В горнице пахло блинами и крепким табаком. Дарья, представив московского гостя, тут же раскланялась, отмахнулась от чая, поспешила по своим деревенским делам. Он повесил пальтишко, положил на стол блокнот для записей, авторучку. Захотелось курить.

Бабу Зину, лейтенанта в отставке, Павел представлял себе немного иначе; рослой, с волевым лицом, гордой осанкой и строгим голосом, не принял в учёт, что лётчице восьмой десяток. Она застыла на лавочке возле окна, отбросив ситцевую занавеску. Седые волосы собраны в аккуратный пучок, складки морщин изрезали худое лицо, словно ножи, белый платочек на шее. Зажав жёлтыми пальцами папиросу, она безучастно скользила взглядом по заснеженной улице. Интереса к гостю баба Зина не проявила.

Девушка присела в тёмном углу, ближе к печи, положила голый локоть на спинку дряхлого стула, с интересом наблюдала за Павлом.

– Меня Зиночкой кличут, почти родственница, вы не обращайте внимания, мы тут в некотором несогласии который день пребываем.

Паше понравилась её естественность, живость, немного старомодным выглядело кремовое на бретельках платье, будто его обладательница вошла в избу с лета, разгорячённая жарким июльским днём, вон и подмышки пятном пошли. И боса, хотя Павел чувствовал, как поддувает с пола, несмотря на толстые половицы.

Баба Зина затягивалась папиросой, выдыхала на оконце, дым окутывал стекло, убегал вверх, расползался по низкому, в трещинах, потолку.

– Недомогание у Зинаиды случилось, перед вашим приходом войну вспоминала, – пожаловалась Валентина, – Вы присаживаетесь, у неё всегда так, полистает альбом с фотографией и сиднем полдня сидит. Хоть выбрасывай этот альбом проклятущий. Теперь жди, пока отойдёт. Вы поешьте блинов, как вас там – Павел? Красивое имя, ешьте, ешьте, пока из печи горячие, я вам чаю налью.

Свободной ладонью баба Зина теребила край кофты, купленной, видимо, в городе, нарядной, в синюю крупную клетку, и Павел с трудом мог представить эту хрупкую женщину за штурвалом военного самолёта.

– На боевом вылете она, теперь ждите, когда отбомбит, – шепнула из своего угла Зиночка, неодобрительно посмотрела на толстуху и дурашливо показала язык. Павел догадался, что язычок, узкий и нежно-розовый, оголяющий ровные зубы и подчёркивающий плавность губ, предназначался ему. Совершенно некстати вспомнились слова Женьки: «С другими не пробовал, если на жену не стоит?».

Павел покраснел. Приятельница меж тем подложила ему блинов и покосилась на ветеранку.

– Эх, судьба-судьбинушка, в самолёте горела наша Ивановна, а самолёт деревянный, вспыхнул, как спичка.

– Теперь подождите, – прервал её Павел, понимая, что нашёл «архивный» источник, и его надо выкачать досуха, до последнего слова, пусть и придуманного.

Он, отодвинув блины, взялся за авторучку:

– Запишу за вами, вдруг пригодится.

– А летали они без парашюта, чтобы бомб уложить побольше в кабину. В болото планер воткнулся и сгорел враз, деревянный же. До сих пор Ивановна по ночам кричит, штурмана своего спасает, погибла та девка, молодая совсем. Эх, горюшко.

Валентина не умолкала, он торопливо заполнял страницы, Зиночка откровенно скучала, – Семьсот боевых вылетов у Ивановны, запишите, а героя не дали, несправедливо, как вы считаете? Тонула раз в Польше, в самом конце войны, в Вислу свалились. Ночью, вы представляете, эскадрилью накрыл Мессершмитт.

– Не эскадрилью, – зевнула котёнком рыжая Зиночка. – звено, сколько раз повторяю, никак не запомнишь. Три самолёта – это звено.

– И полетели они над водой, низенько так, чтобы не приметили фрицы, – соседка повела пухлой ладонью над столом, показывая москвичу, как низко летел самолёт бабы Зины. – а задание – мост взорвать. И тут немцы на Мессерах, и наши девочки направили самолёт на мост, а сами прыгнули в реку, вы представляете, ночью и с высоты в воду. Самолёт врезался, мост – тю-тю, и задание выполнено. Героиня.