Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 7)

И поначалу Паше нравилась её обжигающая страсть, через пару лет выдохся, потом роды, и в наплывах лишнего веса смазалась утончённая фигура супруги, а его интерес улетучился к тому времени, словно спирт на ветру. Паша научился увиливать от мужских обязательств и увлёкся писательством. Было сложно, поиск материала про инквизицию и Испанию, страну далекую и неизвестную, требовал времени, и утро каждой субботы он посвящал библиотеке, листал художественные альбомы европейских музеев и выписывал в тетрадь интересные факты. Раз в месяц ходил в Исторический и Третьяковку, рассматривал одежды людей и убранство домов, делая зарисовки, чтобы не забыть мелочей. На работе вчитывался в «Железного короля» Дрюона, взятого напрокат у Женьки, вздыхал, охал, краснел и судорожно заносил в блокнот повороты сюжета, острые, точно бритва, ходы основных героев. План собственной истории выстраивался со скрипом, но мало-помалу наливались силой характеры персонажей, закручивался пружиной сюжет.

Если бы не домашние хлопоты, возложенные супругой, Павел закончил бы раньше. Но уборка, продукты и Лия лежали на нём, как земля на спине трёх слонов в представлении древних индусов. Вечером приходила Карина и тащила его в спальню. После декрета она вернулась в отдел Информации при министерстве отца, и Павел шутил (исключительно Женьке, конечно), что от супруги попахивает керосином и парфюмом выбритых пилотов международных рейсов, необъяснимый и неповторимый флёр.

Ближе к ночи, когда домашние успокаивались и засыпали, Паша закрывался на кухне и засиживался допоздна, а войдя в клинч с идеей, порой до рассвета.

В редакции великодушная машинистка Нина Павловна переносила его каллиграфический почерк в печатный формат. Такса была известная, Павел обходился коробкой «Золотой Нивы» и бутылкой шампанского ежемесячно. Он предполагал – текст Нине Павловне нравится, не раз намекала – есть кому показать, когда Павел завершит рукопись.

Теперь и показывать нечего. М-да. Он выбежал тогда на улицу, полуголый, как был в тапочках, майке. Собирал с деревьев мокрые листки, вылавливал из луж, казалось, природа рыдала с ним обильным, осенним ливнем. Что-то собрал, текст расплылся, не разобрать, он выкинул всё в помойку.

– Короче… Ты слышал про импотенцию?

Женька осёкся. Отставил обсосанную клешню и присвистнул.

– Да ладно, у тебя на жену не стоит? Охренеть. Ещё с кем-то пробовал?

Павел икнул, про других не могло быть и речи, да и как это, стыдно подумать.

– Паша, ты как школьник, ей-богу. Есть у меня на примете одна девка, блондиночка в теле, всех забот на десятку. Могу познакомить.

Павел поморщился, пугала не десятка, которой попросту не было, а сам подход, представить «это» с другой женщиной он не мог и почувствовал, сейчас его вырвет. Женька хлопнул дружески по плечу.

– Ладно-ладно, взбледнул прям с лица, будто на сторону никогда не ходил, глотни-ка пивка, что ты, я же не в бордель тебя приглашаю.

– Не ходил, – честно признался Павел. – Не представляю, что это, и не хочу.

– Ладно, забыли. Давай, за твоё здоровье.

Звякнули бокалами, выпили, распотрошили по раку.

– Может, тебе к врачу, анализы, кровь там сдать, мочу? Назначит доктор диету, больничный, массаж простаты опять же, взбодришься. И с Кариной наладится, наверняка это лечится.

– Массаж чего, прости?

– Простаты, друже.

Женька хмельно улыбнулся, и сгибая перед носом Павла указательный палец, на ухо объяснял, что и чем будут массировать. Паша непроизвольно сжал ягодицы, от предложения передёрнуло.

– Ох, ё-моё. Да охренеть. Не, подожду, может, само пройдёт.

– Ты дурак, Паша, как пройдёт? Это не похмелье, когда сожрал два аспирина и на работу, тут подход нужен. – Женька растрепал густую шевелюру ладонью. – Есть мыслишка, слышал я про одну бабку в Пензенской области. В деревне живёт, Телетино, Телешово, тьфу, сука, ну что с памятью стало. Телешовка – деревня, во, вспомнил. Колхоз «Красный путь», у меня в записной, если что, записано, и даже фамилия председателя есть. В общем, ведунья бабка, а можно сказать, и ведьма, хотя кто в них верит, мы же не дети, главное – результат, и значит, по херу, врач она или кикимора.

Он заговорщицки хмыкнул в кулак.

– Излечивает от любой хрени, заговоры наводит и прочую тень на плетень. Короче, тут ехать-то, вечером в поезд – утром на месте. Езжай, она и берёт недорого. Заодно статейку накатаешь про сельский быт, хватит чужое править, пора на новый уровень выходить.

Женька хлопнул ладонью о стол, бокалы с пивом подпрыгнули, выплёскивая белоснежную пену.

– Чёрт, как забыл! Двадцать третье февраля на горизонте, друже, даю наводку, в тех же краях живёт ещё одна бабка, лётчица-ветеран. Я как-то на 9 Мая, в сквере у Большого наткнулся на милых старушек. Одна запомнилась, разговорились, боевая женщина, в «Ночных ведьмах» сражалась, биография у неё интересная. Вот ведь сложилось, накатаешь очерк про лётчицу, тема профильная, ведь так? Ручаюсь, на первой полосе материал пойдёт, и от хвори избавишься, и материал привезёшь. Заряди шефа на командировочные, объясни, так мол и так, ветераны – дело святое!

Идея показалась Павлу заманчивой, было откровенно скучно править чужие статьи о значение воздушного транспорта и небритых лётчиках заполярья. Он тоже писал, и пару удачных статей главред обычно размещал на третьей полосе, среди заметок о ремонте взлётных полос Бакинского аэропорта и таблицы допустимых габаритов грузов Аэрофлота. Без фонарика не найдёшь. М-да, и всё же успех.

– Это мне Кулешов тему раскрыл, – продолжил бравировать Женька. – Профессор-историк, я о нём материал делал для Академии. Так у него секретарша забеременела, а товарищу седьмой десяток, простите. Он и адресок оставил, я посмотрю в записной, позвони в понедельник.

Паша позвонил Женьке в субботу с утра. В понедельник уломал главреда и спустя три дня сел на ночной Москва – Пенза.

Встречающий явно запаздывал. Павел незамысловато пританцовывал, лёгкий чемоданчик прыгал в вязаных перчатках, бутерброды он съел ещё с вечера, три пачки сигарет бились внутри о пакет с трусами, носками и зубной щёткой. Он уже представил себя Мересьевым, с обмороженными ногами, тогда и ведунья ни к чему, сразу в больницу.

Старик ожесточённо раскидывал снег.

– Простите, – решился Павел, – можно мне на вокзале погреться чуток, запаздывает машина, а мороз-то приличный.

– Что ты, мил-человек, делегация какая, автомобилю за тобой посылать. Приедуть, сугроб нонче глубокий. А вокзал, так он, паря, в восемь откроется, не дозволено раньше.

Дежурный воткнул лопату в снег, прислушался, в предрассветной тишине гудел товарняк.

– Ты вот что, иди на дорогу, ежели встречают – туда подадут. Вона, тропинка.

Тропу замело, пришлось пробиваться сквозь пухлый сугроб, Павел чувствовал, ботинки полны снега, но ничего поделать с этим было нельзя, зимние развалились, новых не прикупил, обходился чем есть, от дома до редакции на метро три остановки.

Ещё из-за деревьев увидел лошадку, и сердце радостно ёкнуло, будто сместился во времени, предполагал, грузовик приедет, на худой случай – трактор, но лошадь?

Савраска, почему-то подумал.

«Сесть на савраску да поскакать на луга, где сено косят», так писал, помнится, Гончаров.

За лошадью стояли запорошённые снегом дровни. Мужик в валенках без галош, в полушубке и шапке набекрень, что придавало ему залихватский вид, потягивал беломорину.

– Почти вовремя, сигай, москвич, а то занесёт дорогу, вишь, как валит. Аккуратненько тута садись.

И махнул рукавицей на присыпанное снежком сено. Поверх лежал здоровенный, будто на великана, тулуп и пара валенок, размера, верно, сорок пятого.

– Доброе утро, не замёрзну? – поинтересовался Павел, закидывая чемоданчик в сено.

– Да куда там, завернись в тулуп, валенки вона, два часа и на месте.

Павел завалился в сено, что сохранило ещё будоражащий запах лета.

– Колян меня зовут, ежели что, – представился запоздало возница, запрыгнув на дровни, – ты по какому случаю к нам? Не помню у председателя таких родственников.

– Я не родственник, по делу я, корреспондент.

– А, ну значит к Дарьюшке на постой, тады прибавим.

Ехали долго. Савраска хрипел на подъёмах, путался в снежных завалах, Колян поругивался, спрыгивал, брал коня под уздцы. Ни единой машины не встретили на просёлке, ветер ворошил сено, игрался с одинокими кустами на белых полях, возница разлёгся поперёк дровней, молчал, прикрывая от секущего снега лицо.

Павел пригрелся, ступни покалывали, отходили, и он вспомнил оплывшую фигуру Карины в кружевной ночнушке в просвете кухонного проёма, тон, не допускающий возражений:

– Ну сколько ждать ещё, первый час уже, бросай свою писанину, мне вставать рано.

Надо было пойти. Перешагнуть через «не хочу», не переломился бы, рукопись могла подождать, и отпала бы необходимость тащиться в глухомань в такой холод.

А он не пошёл. Испугался, что опять будет краснеть в тишине лунной ночи, краснеть, что ничего не выходит, краснеть и злиться. Паша не знал, куда подевался мужской азарт, так легко возникающий в институтские годы, когда только взгляд на стройную фигуру разгонял кровь, приводя в движение достоинство.

Ощущение, будто сексуальная сила в какой-то момент перетекла в энергию мысли, литературную, которой не боялся отдаться полностью. Он жил той энергией, жил своими героями, разговаривал с ними, словно те были рядом, чувствовал их голоса и мысли. Однажды поделился ощущениями с Кариной, представил героев и изложил сюжет. Тикали часы на стене узкой кухни, отдавая набатом в его голове, на плите закипал кофе, жена терпеть не могла растворимый, перелила ароматный напиток в кружку, присела напротив.