Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 6)

Она едва не застряла в треклятом окне. Высунулась по грудь, мороз ухватил за щёки, нагло полез под халат. Валентина глянула вниз, и луна услужливо подсветила железный край крыши, одинокие яблоки в безмолвном саду и рыхлый сугроб под окнами. Высота её не пугала, сугроб показался высоким и мягким, окно широким. «Раз грудь прошла, – подумалось ей, – пролезет и задница».

Скат крыши оказался уже, чем ей представлялось, босые ноги скользили, в последний момент она вспомнила, как в юности сигала в реку с моста, и, оттолкнувшись, полетела ногами вперёд.

Слежавшийся снег принял её тело сурово, воткнулась поплавком по самые бедра. Валентине казалось, она орала целую вечность. Огнём жгло лодыжку, пальцы рук скрючились от жгучего снега. Голый по пояс Захар удивлённо таращился из окна и крутил у виска пальцем.

– Я ногу сломала, дурень, – прошептала она сквозь слёзы. – Спасай давай свою непутёвую жёнушку.

Захар взмок, вытаскивая из снега дрожащую от холода Валентину. Ступить на правую ногу ей было нельзя, и он приволок садовую тачку.

– Грузись, атаманша, с ветерком прокачу, – губы его вздрагивали от смеха.

– Ну ты и выдумщик, Склифосовский, – Валентина ухватилась за край тачки, заглянула в железный короб: осенью в ней возила навоз, теперь вот самой лезть, дожила. – С чего бы я атаманша?

– Так сигануть с такой верхотуры, это ж, характер надо иметь, атаманша моя и есть, – он снова тепло улыбнулся, помогая ей забраться в ржавую тачку.

Она вдруг схватила его за руку:

– Слышь, Склифосовский, давай сразу к старухе. Ты говорил, есть вариант, пока я готова, а то в тепле отойду, передумаю.

Он почувствовал, как холодны её руки, сжал в ладонях, встал на колени и, глядя в глаза, медленно поцеловал озябшие пальцы:

– Давай, милая. В момент Федора подниму, двести км всего, к рассвету прибудем, бабка сильная, всех берёт, я звонил. Заговорит лет на десять, и рванём к Антонине на море. Клянусь, гадом буду.

Он дурашливо поддел ногтем зуб, провёл большим пальцем по горлу. Она улыбнулась:

– Поехали, околела уже, жопы не чую.

Захар толкал тяжелую тачку, по небритой щетине одиноко катилась слеза. Он еле слышно винился за Антонину. Как его номер нашли, непонятно, только Тонькин сын позвонил месяц назад, сказал, что мать погибла в горах, несчастный случай, лавина. В тот момент Валентина трое суток выкарабкивалась из запоя, и он промолчал, опасаясь повторного срыва. Мучился. Ходил в церковь, вымаливая прощенья.

Видимо, выпросил.

– Спасибо Тебе, Господи, за милость Твою, спасибо…

– Чего ты там шепчешься, Склифосовский?

– Люблю тебя, милая. Ты не поверишь, люблю.

Баба Зина

Поезд громыхнул за густыми ёлками на повороте и, моргнув красным фонарём на прощанье, исчез. Павел оказался единственным, кто сошёл на Самаевке. Он зябко повёл плечами, поднял воротник длинного, до колен пальто, холодно, из прохудившегося неба сыпал, не переставая, снег. Рослый старик с густыми усами, вероятно, дежурный по станции, в тулупе, подпоясанном солдатским ремнём, в жёстких валенках на калошах, посопел и принялся счищать снег с невысокого в полкирпича перрона.

Из колхоза обещали транспорт, Паша взглянул на модные «Сейко» – шесть утра. И как быть, встречающий явно запаздывал, либо, о чём страшно подумать – забыл. Павел поморщился, снег бил в лицо, до нужного села километров десять, не одолеть пешком по сугробу, автобус не ходит, он про то знал, как вариант – попутку дождаться, вот только холодно, и вокзал, как назло, закрыт.

Дежурный с лопатой прокашлялся.

– Что, мил-человек, не приехали? Тебе куда надобно? Телеграмму с уведомлением слал? – хмуро бросал он вопросы вместе со снегом и на прибывшего не смотрел. Павел оживился.

– Телеграмму? Да лично председателю позвонил, тот клялся и обещал, и вот вам, пожалуйста, никого. В Телешовку мне, батя, ты вот скажи, может, застрял где водитель?

В голосе Павла рождались нотки отчаяния, и дежурному это явно нравилось. Старик опёрся на лопату и радостно наблюдал за долговязым пассажиром, застывшим в недоумении.

– Проспал небось ирод, к обеду приедуть. Такое тут кажий день, мил-человек, зима.

Павел догадался, что его поддевают, но чувствовал, как леденеют ноги в ботиночках на рыбьем меху. Уже жалел, что попёрся в несусветную даль в такой холод, потерпел бы до майских, так нет же, буквально выклянчил редакционное задание, вот теперь не жалуйся.

А вообще, на авантюру подбил его Женька. Человек, жизнь которого удалась, на кого Паша втайне равнялся и немного (да, пожалуй, прилично, но по-доброму, все-таки друг) завидовал. Евгений Стамескин служил в престижном издании, писал изящно и хлёстко, статьи пользовались неизменным успехом, и Женька был на виду, шатен с коротким пробором, холост, да ещё выплатил взнос за кооператив в Тропарево-Никулино, занял очередь за престижными «Жигулями».

Паша, по утверждению Женьки – сдался, гнил в подведомственной «газетёнке» тестя, без права на место под солнцем.

Они с Женькой встречались в пивбаре каждую пятницу, придерживались традиции со студенческих лет. На одну из таких встреч Паша припёрся совершенно разбитый, тому предшествовал очередной домашний скандал, и, запивая сумбурный день разбавленным жигулёвским, он поделился с товарищем горем. Вырвалось через хмель вместе с икотой.

Женька пролил пиво от удивления, затёр неловко брючину белой салфеткой.

– Ну, друже, так не бывает, чтобы без повода. Как это, выбросила в окно? Роман, который писал два года? Взяла и выкинула? Да ладно… Я, кстати, не в курсе про твой роман, чего молчал, молодец, неожиданно.

Женька хлебнул пива и взволнованно облизнул губы:

– Хотя знаешь, все они бабы стервы… блин. А на что так взъярилась твоя Карина? Вроде любовь у вас, все дела. Дочь опять же растёт.

– Была любовь, – промычал Паша, краснея. – Остались придирки; почему поздно с работы, не то молоко купил, не забрал вовремя Лию из яслей. Ну и прочее там.

Одни воспоминания теперь, от любви.

Бар гудел голосами, криками, смехом, сновали туда-сюда люди, звенели кружки, в углу матерились, воняло рыбой, пивом, потом десятка людей, Паша закурил, поморщился – «Пегас» откровенно горчил, в голове повисла хмельная тоска, невысказанная проблема грызла червём, и он решился, Женька опытный, может, чего подскажет.

– Теперь спим в разных комнатах, я на диване, она в детской с дочкой, почти развод. И главное, нет ключа к перемирию, и тут ещё…

– Это из-за романа? – перебил Женька. – Да брось, старик, напишешь ещё, и не один, тебе только тридцатник, гора времени впереди.

– Тебе хорошо говорить, небось в «Дружбе Народов» опять ждёшь публикацию?

Помимо очерков о жизни учёных и разных архисложных открытиях, Женька умело писал короткую прозу, что являлось для Павла основным поводом зависти.

– Не без этого, друже, стараюсь, – завёлся хвастливо Женька, ослабляя узел короткого, тёмно-синего галстука. – Тут рассказ взяли в «Урал», у них и тираж, и ставка богаче. Правда, время тянут, да я подожду, не горит.

– Уважаю, а мне тесть недавно прямо сказал, не заделаю внука, не видеть мне кресло зав отделом. Говорит, фамилию свою пацану дам. Тактакишвили – типа княжеский род и продолжения – дело чести. Такие дела.

– Так у тебя жена-княжна, получается? – отмахнулся от вонючего дыма Женька, словно комара отгонял.

– Вроде того. – Павел добил сигарету глубокой затяжкой, сунул окурок в пепельницу. – Род их действительно древний, тесть как-то хвастался документами, а по коллекции его кинжалов оружейная палата нервно плачет в сторонке.

Осанкой, манерами и точёными скулами Карина и впрямь походила на царицу Тамару, правда, из-за невысокого роста отлитую в миниатюре. В институте, холодный взгляд её золотистых глаз вызывал у однокурсников трепет, пацаны стеснялись заговорить. А вот Паша с его метр восемьдесят и кудряшками выглядел богатырём, она подошла с каким-то дурацким вопросом, и он принял это за знак.

Притянулись, встречались, гуляли, всё, как обычно, и, может, немного больше. Неожиданно выяснилось, что маленькая княжна беременна. Паша подрастерялся, столь резкого поворота не предполагал, да и по времени не выходила беременность. Он знал про отдельную квартиру Карины и слышал про папу и древность рода. Прикинул, сколько будет сам пробиваться по жизни, ни братьев, ни сестер, ни родителей, тетка на Урале, в богом забытом городке, откуда сбежал после десятого класса. И он решил, хватит с него общаги, не он – удача нашла его. И согласился стать и отцом, и мужем. Карина познакомила его с родителями, и Павел сразу понял, Ревазу Рустамовичу он не понравится никогда. Тесть напоминал горного духа из грузинских сказок, мохнатые чёрные брови, волосатые руки, кудри, открывающие плато лысины, сверкающий взгляд, у Карины такой же, в отца. Образ дополняла должность при Министерстве и отсутствие такта.

– Тестя твоего помню, неприятный товарищ, – Женька откусил клешню рака и утёрся салфеткой. – Только в чём проблема, забацай жене пацана, делов-то на рубль. Не пойму, чем ты расстроен?

Открывая Женьке причину, начинать следовало с начала времён, а как расскажешь другу про ненасытную до секса супругу, мало ли что подумает. Засмеёт ещё. Другие о подобных женщинах только мечтают, чтобы как по расписанию – два раза в день, а в выходные, когда дочка оставалась у деда, Карина готова не вставать из постели.