Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 5)

Валентина присела на табурет, нарисовала радужную картинку: как найдет Тоньку (адрес имеется), упадет в ноги да повинится за тот матерный шторм у нотариуса. И вот сестрица на фоне пенного моря обнимает её и смеется, выставляя на показ мелкие зубы:

– Да простила давно, Валь, не глупи. Мы с тобой одной крови, помнишь, как в «Маугли», ты и я одной крови.

Тут Валентина добавила в картинку телефонный звонок Захара, его дрожащий в извинениях голос. Получалось красиво.

«А потом, – подумала Валентина, удивляясь собственным мыслям. – Наймусь поварихой на траулер, там ведь сухой закон, за три месяца приду в норму».

От такой храбрости голова пошла кругом: а что, соберу чемодан, чего там у ней одёжи: пару кофточек, пальто, плащ, ну туфли ещё, сапоги да кроссовки, делов-то. Она переложила яичницу на тарелку и поставила небрежно на стол. Да, именно так она и поступит.

Послышались шорохи, она подняла глаза, вот сейчас ввалится муж, босиком и небритый, в измятой футболке, фыркнет угрюмо: «Доброе», и присядет чавкать яичницей, начнёт изводить дурацкими замечаниями. Козлик загульный, мать его, Склифосовский.

Раздражение заволокло голову. Валентина схватила солонку и опрокинула в мужнино блюдо. Трясла и трясла, рассыпая крупинки. Успокоившись, затушила сигарету, вытерла со стола, сняла чайник и до краёв бухнула кипятка в кружку с кофе.

В коридоре скрипнула дверь. Валентина черпнула каши, попробовала на вкус, добавила сахара, сегодня хотелось сладости. Она наполнила тарелку и кинула в раковину половник. Присела возле окна. На старой вишне ругались наглые воробьи, сосед Фёдор протирал на «Москвиче» лобовое стекло.

Захар уронил грузное тело на расшатанный стул, пошевелил усами, распознавая запахи. Взглянул вопросительно и потянулся за хлебом.

– Опять курила? Сколько раз повторять, не люблю. Смотри у меня, последнее предупреждение, выкину к чертям твои сигареты, если не понимаешь, – он взял кусок чёрного. – Что насупилась? Блины планируешь? Сегодня последний день Масленицы.

Вот сволочь, икнула Валентина, ни грамма совести, блины ему подавай. Блины за неделю осточертели ей в школьной столовой. Она закинула в рот каши, горячая пшёнка обожгла губы.

– Командира не строй из себя, в больничке будешь командовать, – она двинула ему кружку. – Нагулялся?

– Угу, двух рожениц принимали, – он кивнул, макая хлебом в желток на тарелке. – Ещё авария на подстанции, до утра без света сидели. Ты не заметила?

– Спала, – соврала Валентина. От принятого решения мир разливался радугой в голове, оставляя послевкусие сладкой пшёнки. Она помедлила, ложка застыла в густоте каше.

– Я вот что решила, в среду отваливаю, – она собралась с духом, заметив его насупленный взгляд. – Отваливаю навсегда.

Захар поперхнулся, соли оказалось чрезмерно, он толкнул от себя тарелку.

– Что это вдруг? Сдурела? Куда собралась?

Валентина нависла над кашей тяжёлой грудью, голос окреп, в зрачках плескалась решимость.

– К Тоньке уеду, уже и билеты купила. На самолёт, – не моргнув глазом, опять соврала Валентина, вспомнив, как повариха Нюрка оплачивала подобное с телефона. – Так что свободен, делай что вздумается, фраерок…

Лицо Захара скривилось, побелели щеки, усы потянулись к носу:

– Заканчивай уже эти свои выражения, столько лет прошло, никак не отучишься. Противно и слышать.

– А что, самый что ни на есть фраерок, – Валентина бухнулась на табурет, запахнула полы халата, – загульный. Вонь от твоей курицы – по всему дому.

– От кого, от какой курицы? Опять ты за старое, сколько можно, дурная ты баба? – он потряс седой головой, словно снимал раздражение. – Ладно, проехали. И куда ты попрёшься? К Тоньке? На Дальний Восток? Так и ждёт тебя старая ведьма. Хочешь выпросить свою долю? Даже не думай. Давай, лучше это… – он перестал жевать и посмотрел настороженно исподлобья, – к Свиридову тебя отвезу, он готов, – и заметив на её щеках красные пятна, торопливо добавил. – Не боись, в этот раз всё получится. Есть и другой вариант, бабка одна, знахарка… – Захар осёкся на полуслове.

Валентина вскочила, опрокидывая табурет, пальцы яростно сжали ложку. Сволочь, хочет запереть её в лечебнице и привести в дом эту сучку? Видит бог, она не хотела.

Какую «эту», Валентина не представляла, но глаз прочертил траекторию до Захара и обозначил точку удара, напряглась большая грудная мышца, и тут сознание промычало голосом мужа: «За тяжкое телесное, больная ты баба, могут и пятерик влепить, четыре года тебе мало было?».

Но её неожиданно отпустило, ложка выпала из руки, Валентина медленно подняла табурет, надоел этот бессмысленный разговор, уже решено, решено, решено.

– Пошёл бы ты со своим Свиридовым, хватило и одного раза, тебе самому зашиться не грех. И потом, Склифосовский, запомни, Тонька не ведьма, она моложе меня на пять лет. И простит, я уверена.

– Смешно, – парировал муж, отрезая ещё один кусок хлеба и насаживая на него горкой масло. – Я полгода в завязке, если ты не забыла. Короче, блинами займись, позову Халдеевых к ужину. В карты сыграем.

– Сам разбирайся с блинами, восемь лет оккупации истекли, не желаю более видеть твою наглую рожу и слышать постоянную ложь.

Захар ухмыльнулся.

– А-а, я понял. Ты уже с утра приложилась.

Она злобно фыркнула, задел его ироничный тон, вечная манера уколоть, сказать гадость. Как вообще она за него пошла, будто на поселении и других врачей не было? Да были. И инженеры, и эти, как их, коммерсы. И куда симпатичнее. Эх, голова-головушка.

– Вот и успокойся, – он глотнул кофе. – Ляг поспи, и дурь выйдет. Кстати, – он задумался, наблюдая, как Валентина уткнулась взглядом в темноту коридора. – Я тут подумал, пока за ум не возьмёшься, я на втором этаже поживу, зря, что ли, мастерил. Так что закинь мне туда бельишко.

Поджав губы, Валентина смотрела на прикрытую дверь чулана, откуда словно зазывал её слабый запах черёмухи. Подумала, что Халдеевых, рябого фельдшера с мымрой женой, перетерпит, может, принесут чего поприличнее самогона. Она встала и взглянула в бесцветные глаза мужа с презрением.

– Ну хорошо, постелю. А насчёт ужина, считай, он будет прощальным.

До того, как забраться по узкой, расшатанной лестнице на второй этаж, который муж называл заковыристо «мезонин», Валентина прошмыгнула в чулан, и самогон придал ей решимости. Наверху располагалась две узких комнаты, и ту, что поменьше, с окном, выходящим на сад, Захар приспособил для загулявших гостей. Поставил стул, кривой стол из сосновой доски, из той же доски сбил кровать. В комнатке царила прохлада, в целях экономии Захар прикрывал батарею до минимума.

Валентина стелила простынь, когда услышала, как щёлкнул замок на два оборота. Бросив бельё, бухнулась в дверь грузным телом:

– Ты что, сволочь, замыслил?

Захар хохотнул из-за двери:

– Долбись не долбись, дверь-броня. Свиридов сказал, двое суток бухать нельзя, так что терпи.

Валентину затрясло от его наглых слов, надо же, как зверька, закрыл.

– Ты, Склифосовский, ты вконец охренел, я тебе крыса подопытная? Ты меня ещё в гневе не видел, чертила.

– О, вот из тебя гнусность полезла, давай, мать, давай, – Захар сменил тон, голос его смягчился и стал похож на глас проповедника. – Это самогон из тебя выходит, терпи, милая, это пройдёт.

– Разворочу к херам твою комнатушку, клянусь. И всё обгажу, туалета же нет, ты об этом подумал?

– Горшок под кроватью, в окно выливай, сад удобряй, не страшно. Вода там же, три литра, на два дня в самый раз.

«Приготовился, гад, заранее», – задышала тяжело Валентина. Больше всего бесило, что до чуланчика не добраться. Услышав, как заскрипели лестничные ступени, мгновенно сменила тактику:

– Захарушка, милый, ну, пошутили и хватит. Мы же взрослые люди, семья, всё полюбовно надо решать, так ведь?

– С тобой договариваться бесполезно, за тебя самогон решает. Я ещё Фёдору нахлобучу, что тебя этим пойлом снабжает.

– Я замёрзну, Захарушка, – закричала она, бухая пяткой в дверь. – На улице минус.

– Приоткрой батарею, в конце концов.

– Захар, ну и вправду, я уже согласная на Свиридова. Выпусти меня и погнали.

– Двое суток, – опускался по лестнице голос Захара.

– Сука, мне же жрать надо, – аргументы у Валентины закончились, осталась жгучая ярость.

– Похудеешь, тебе полезно.

Она бежала ночью, когда новоиспечённый тюремщик впал, как ей казалось, в летаргический сон после её «эмоционального» выплеска. Первым делом она разнесла в щепы стул. Крепкий стол, из сосны, дико сопротивлялся, но потерпел пораженье, сложив останки возле двери. Была мысль разбить и окно, но Валентина удержалась: на улице не май месяц, а серое одеяло с клеймом, уворованное, видимо, из больнички, от холода не спасёт. «Да и потом, окно открывается, уж бочком-то пролезу», – решила под вечер обессиленная Валентина, роняя тело на жёсткую, словно кусок камня, кровать.

К ночи от злости и безысходности прихватило желудок, и алюминиевая ночная ваза пришлась весьма кстати. Удивилась, откуда Захар его откопал, не иначе упёр из больнички. Заботливый, сволочь. Она поставила пахучий подарок под дверью, пусть вляпается гад, поделом.

Представила: спрыгнет в подтаявший снег, разбудит благоверного беспрерывным дверным звонком, и выскочит тот ошарашенный в цветных семейных трусах, а она перво-наперво залепит ему оплеуху, чтобы осознал свою подлость. Рука у неё тяжёлая, запомнит, мать его, Склифосовский, что с ней так нельзя. «А в понедельник уволюсь, – бухало сердце, – и к Тоньке, не зря сон пришёл».