Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 4)

Верка заглянула под вечер, шутила, пахла шашлыками, луком и винным духом. Зоя Львовна не удивилась, дело обычное, выходной. Дочь пошумела на кухне посудой, напоила её куриным бульоном. Потом вспомнила Ольгу с двойняшками, «бизнес» пропавший, всплакнула, уткнувшись в колени матери, просила прощенья. Зоя Львовна списала внезапную «нежность» дочери на хмельное её состояние и заснула с мыслью, что Господь её не оставит.

Она проспала в воскресенье. Потела полночи, мокрые насквозь простыни кинула на пол, перестелила тем, что нашла в запасе. Решила, дело на лад, вот выиграет в лотерею, прости господи, и откроется второе дыханье; Петеньку уговорит к наркологу заглянуть, леченье оплатит, телефон внучке справит, а может, и Верке подкинет, как без этого, дочь родная. С этими мыслями, ближе к утру, уснула.

Разбудил, как ни странно, Петенька. В спортивном костюме, выбритый, трезвый и оттого мрачный. Присел на стул у кровати, глаза опустил в пол, мял в костлявых ладонях бумагу. В телевизоре гавкала собачонка, «Видели видео» показывали, Зое Львовне нравилась передача, добрая, смешная, значит, время к обеду. Она приподнялась на локте, голова слегка закружилась, проспала всё на свете, и розыгрыш проспала. А билеты надо проверить.

– А ты чего, сынок, серьёзный такой, случилось чего?

– Новость у меня, ма, нехорошая.

У неё защемило сердце, что ещё за напасть, господи. На кухне хлопнула дверь, в комнату ворвалась радостная Алинка.

– Ну просил же подождать, егоза, – не удержался сердито Петенька.

– Бабуля, я теперь с тобой буду жить. Мама сказала. Можно же, бабуль? Вот здорово! Я тебе буду сказки читать, а ты мне, каждый вечер, ура. – завертелась юлой малая, раскидывая по плечам чёрный волос.

Зою Львовну жаром накрыло:

– Как у меня? Петя, что происходит? Вера где?

Она боялась услышать ответ, пусть сына соврёт, столько раз обманывал, ещё один раз, бог простит.

Петенька покраснел лицом:

– С утра мне звонила, Верка-то. Типа, Алинка пускай у матери поживет, ты присмотри, я отскачу на время.

Зоя Львовна ответа не поняла, но в груди словно кольнуло:

– Это что, шутка какая?

– Какая шутка, ма, ускакала Верка с твоими билетами. Подозреваю, что выиграла ты в свою лотерею, на нашу голову. Вот и свалила твоя попрыгунья, – он скомкал зло серый листок. – Прости, ма, я на днях контракт подписал. Завтра на сборный пункт. Поваром иду. Не обессудь, ма, без вариантов теперь.

Вот такая любовь

Валентину Горбушкину – в посёлке её звали не иначе как Валька-бешенная – с утра крутили дурные предчувствия: в ночь приснились некрашеные купола местной церкви, в которую она отродясь не ходила. Отец Евдоким в широкополой рясе стоял пред алтарём, положив Антонине, единоутробной её сестрице, ладонь на копну чёрных волос и тянул тугим басом то ли молитву, то ли какую песнь, не разобрать. Тонька отворачивала в сторону бледное лицо, рука со свечой дрожала, она пялила в пустоту немигающие глаза и отрешённо шептала: «Приезжай, Валентина, приезжай, вместе поплачем…»

Валентина проснулась в липкой испарине. Оттерев с груди пот краем пододеяльника, она откинулась на подушку и глазела в дощатый, крашеный потолок. Сгустки вчерашнего вечера вызывали подташнивание. Этот сон еще. К чему привиделась церковь? К чему Тонька, может, случилось что?

Позвонить казалось наипростейшим решением, но вспомнила, что в предновогодней ещё суете утеряла новенький аппарат, а с ним все номера до единого. Жаль. Телефон был приличный.

А Тонька?

Они перестали общаться с той самой поры, как продали дом родителей. Отец за год до кончины переписал завещание на Антонину: дом бревенчатый, ладный, в два этажа с террасой, гараж, десять соток земли, сад опять же.

Валентину бесило другое: Тонька, работник собеса, «канцелярская жопа» и в день похорон не сняла маску надменной праведницы, не поздоровалась, не прильнула к плечу, отгородилась, словно и неродная, в стороне пускала слезу. Валентина, разумеется, знала причину, Тонька до последнего ухаживала за отцом.

Тоже мне «Найтингейл» из Ростова, подумала тогда Валентина. Да, за десять лет она приезжала в родное гнездо два раза, и второй раз на похороны, и что? Словно её навещали в колонии? Так-то…

Да и звонила по праздникам исключительно, а «канцелярская жопа» в ответку вообще никогда. В конце концов, да и чёрт бы с наследством, так Захар до сих пор вспоминает. И зачем она ему рассказала.

Сон как отрезало, Валентину мутило, хотелось прильнуть к холодному чайнику и пить, не отрываясь, орошая пересохшее горло, но при мысли, что придётся идти по холодному полу, поджимались друг к другу вдруг озябшие ноги. К восьми утра она решила, что страданий достаточно, и, накинув цветастый халат, побрела до чулана. Босая, позабыв про тапки и пол. Душа неистово просила освобожденья.

Она плеснула на самое дно стакана мутной жидкости, местные называли её кумышкой.

У Валентины слово не прижилось, сосед настаивал перегон на травах и самогон отдавал черёмухой. Она блаженно закинула голову, истома медленно разливалась по телу. Потянувшись, подумала, что Захар вот-вот припрётся с дежурства, и плеснула ещё на полпальца. Фыркнула, занюхав пухлой ладонью резкий вкус самогона, и сказала негромко в сторону кухни, словно невидимая Тонька замерла в ожиданье ответа:

– И чего ты, «канцелярская жопа», забыла в церкви? Мне даже странно, мать твою, ты ж атеистка, безбожница. Как и я, впрочем.

Её качнуло, и она оперлась на стену:

– Хочешь, чтобы приехала? Ха, соскучилась? Или отщипнёшь мне долю в обратку? Дождёшься от тебя, сучки крашенной, – Валентина скривила губы и ухмыльнулась довольно. – Но я подумаю, может, и есть резон. Здесь уже от всего тошнит.

Ей послышался едва различимый шёпот, и она удивлённо заглянула в кухню: в раковине тосковали тарелки, кружка уснула на подоконнике. На столе два стакана, пустых. Это она помнит, вечером заходил сосед с пузырем, доставка не хуже Яндекса.

– Не хрен шептаться, – буркнула Валентина, убирая в раковину стаканы. – Пришла, сказала, я думаю. У меня тут ещё дело имеется, мозги кой-кому вправить.

В окно кухни хулигански глазело солнце. Валентина помешивала на плите кашу и присматривала за сковородкой. Лучи прыгали по кастрюле. Валентина жмурилась, растягивая в усмешке полные губы, качала широким задом и пыталась вспомнить песенку про капитана, который что-то объездил. Пшёнка булькала из молока недовольством, яичница на чугунной лежанке отгораживалась корочкой от блуждающего взгляда хозяйки. Песня не вспоминалась, и Валентина настроилась повторить поход в чуланчик, правда, после того, как накормит «козлика-мужа».

Она непроизвольно потрясла половником, представляя, как охаживает Захара:

– Поварехой тебе по тыкве, гуляка.

Капли каши упали на пол, и Валентина затёрла их тряпкой.

Захар, обгадив прихожую запахом пива и женского пота, жеребцом фыркал в ванной. Она давно подозревала его в измене, но улик, кроме запаха, не находилось. Муж, не моргнув глазом, списывал недоразумение на пациенток. Доктор, мать его, Склифосовский.

Валентина выключила конфорки, поправила рыжие локоны, щёлкнула пультом телевизора и достала из кухонного стола измятый журнал с кроссвордами. Прищурившись, вспоминала «Русского сказочника» из пяти букв. Слово на ум не приходило, журналист в телевизоре бормотал о чудесном спасении моряка в заливе Находка. На экране плескались волны, и Валентина, бросив газету, ухватилась за стол, словно в комнате закачались полы. После продажи дома в Находку перебралась сестра.

Валентина прибавила громкости. Журналист брал интервью у женщины, видимо, жены моряка. Показалось, та похожа на Тоньку. Такой же «утиный» нос, чёлка на левую сторону, мелкие зубы.

Раньше-то о Тоньке не вспоминалось, хватало других забот: дом, огород, два порося, куры, это помимо школьных кастрюль и тарелок, что Валентина намывала до блеска с понедельника по субботу. Вот только в последнее время участились заходы в чулан. И если с первого глотка пахучего самогона на душе становилось радостно, то после пятого наваливалось апатия и терзающая сердце тоска.

И Валентина могла не пойти на работу, сославшись на приступ мигрени, знала, девки свои, отмажут. Она присаживалась у окна, закуривала, глядя на улицу, заметённую снегом, вспоминался родительский сад, полный сладкой черешни, гибкая Тонька на велике; отец с вечно не чёсанной бородой и прочая домашняя ересь.

От образа отца её передёрнуло: ну конечно, оставил в наследство генетическую любовь к алкоголю. Тьфу, и чем он лучше неё?

Захотелось курить, она шагнула к допотопному холодильнику, где лежала измятая пачка, вытащила сигарету без фильтра, чиркнула спичкой. Захар матерился, когда в доме курили, её это не останавливало, что он ещё умеет, изменять, прикрываясь работой, и, как сапожник, ругаться. Доктор, мать его, в больничке поди не ругается. Она смахнула ладонью дым, надоело всё, детей всё одно не случилось, годы идут, сорок шесть – почти ягода, если накраситься и приодеться. И что, она себе мужика не найдет?

Хотя. Она затянулась, набрав полные легкие дыма: ну, может, и не найдет, пока киряет. Выдохнула в потолок: в таком виде и своему не нужна, бегает вон налево, кобель.

Она выключила телевизор, захотелось сосредоточиться. Знаки опять же. А если уволиться в понедельник? Получить за не отгулянный отпуск, в среду сесть на семичасовой автобус. К обеду она в Тюмени. Денег хватит. На крайняк можно заложить в ломбарде цепочку и крест и взять билет до Находки. А зато море увидит, новые люди, новые радости.