Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 3)

Зоя Львовна сошла у обветшалого здания сельсовета. Смеркалось. В кургузых двухэтажных домишках горел кое-где свет. Осенью быстро темнеет, особенно если улица без фонарей. Зоя Львовна подмёрзла, пожалела, что не поддела под плащ потеплее кофту, старательно обходила лужи, ветер забирался под юбку. Обеспечу… Ольга не звонила два года. Уже и не знали, что думать. Объявилась перед пандемией, по новомодному Ватсапу набрала Верке, как раз в выходной случилось, на майские. У Зои Львовны тогда отмечали. Ольга как чувствовала, что все соберутся. Показала в телефоне двойняшек, похожих на пузатого Фридриха, и белый каменный дом с низким, по колено заборчиком. Зоя Львовна тогда подумала, что Ольга предоставила младенцев и дом больше для Верки, как знак выдающейся доблести, смотри, мол, дурища, как я умело устроилась. Они с детства не ладили, даром что сёстры. И снова три года молчания. Живы, наверно.

Тявкнула хрипло собака, лизнула радостно в руку. Зоя Львовна вздрогнула, присмотрелась – кобель приблудный, чёрная шерсть свалялась клоками. Она подкармливала его, оставляла с обеда куриных костей, хлеба, размягчённого молоком, он и тому радовался. Лежит потом у подъезда, будто ждёт кого. Может, её.

Вот так и она, прождала всю жизнь; мужа Колю с работы, что в ночную дежурил на скорой: которая к нему потом не успела. Ждала детишек из школы, потом Петю из армии, когда девки найдут женихов. Ждала внуков, вот и промчалась жизнь.

Петенька на свою долю купил иномарку, говорил: «Барином покрасуюсь, жизнь зря проходит». Угодил спьяну в столб, две недели в реанимации, лишился и прав, и машины, и хромой до конца дней. Так и невезучим не назовёшь – хромота от повестки избавила.

Теперь вот, собрался. Ох, дурень. Но ведь душевный, ко дню рожденья цветы матери привезёт, с Восьмым марта – торт, в Новый год позвонит, если на стороне где справляет. Душевный. Это у него от отца, душевность, от Коленьки. Царствия ему небесного. Как и твердолобость глупая, сказал слово – и не отступит, не пойдёт на попятную. Знать, выручать надо сыночку, а то пропадет дурень в окопах.

А вот Верке… Той нельзя с деньгами встречаться, всё мимо рук.

Дверь в подъезде не закрывалась, ветер игрался с окурками на площадке. Ударило в нос острым кошачьим запахом, темень, лампочка на втором этаже едва освещала ступени. Небось мальчишки нашкодили, лампы побили. Зоя Львовна устала с ними бороться. Киргизы, по-русски едва курлычут, толком и не поймёшь. Родители на ферме, дешёвая рабочая сила, кого ещё найдёшь за три копейки за коровами прибирать, вот мальки и предоставлены сами себе. Неизвестно, ходят ли в школу, это ж на автобусе пять километров.

Зоя Львовна потыкала в полутьме ключом, открыла железную дверь. В коридоре пахло одеколоном и пивным духом. Вот ведь Верка зараза, опять мужика приводила, нет бы к себе, да, видишь ли, неудобно на съёмной. Ты, мать, дай ключи, мало ли у тебя что со здоровьем, а пока мать в разъездах – она кобеля в дом. Тьфу. Зоя Львовна разделась, убрала сумку, поставила чайник, картошки начистила, и пока та шкворчала на сковороде, смотрела в окно.

В бабку Верка пошла, такая же дылда ветреная, одни мужики на уме, да ладно б приличные, а то вечно шваль попадается. Зоя Львовна поморщилась, не любила вспоминать свою мать. Жёсткая была женщина; маляр-штукатур, сторож, учётчица и заведующая складом металлоизделий.

Зою Львовну, в то время курносую девочку с густым каштановым волосом, мать называла ласково – «Зая-заткнись». Зоя пела по вечерам зайчику колыбельную, подпевала певцу из радиоточки, тянула ноту вместе с лысым дядей из телевизора, слышала, как он фальшивит. И мать, если была дома, обычно орала: «Зая, сука, заткнись! Дай телевизор посмотреть по-человечески…»

Зоя Львовна помнила стойкий запах спиртного, исходивший от матери, и её бурные разговоры на общей кухне с отцом после очередного материного «ночного дежурства». Спустя многие годы Зоя Львовна поняла, что означали эти «дежурства». Случился развод, потом статья матери за растрату. В семнадцать лет Зоя осталась наедине с судьбой в коммуналке. Отец уехал на стройки Сибири, мать не вернулась из зоны. С пением Зоя прекратила всякие опыты, а когда вышла за Коленьку, поклялась, что никогда не обидит детей и в желаниях не станет препятствовать.

То, что мягкость – не есть хорошо, Зоя Львовна поняла слишком поздно. Вот Верку надо было в молодости осадить, а то с пятнадцати лет инициативная по мужикам. Да и Петенька вымахал слабовольным, не углядела. Лишь про Ольгу не вспоминала, как отрезало после отъезда.

Зоя Львовна сняла засвистевший чайник, поужинала картошкой.

Вера подыскала тогда ей квартиру в райцентре, тридцать километров, почти час на автобусе. Зоя Львовна просила поближе, да по деньгам не сложилось. Мол, тут подешевле. Уговорила. Однокомнатная квартирка с видом на школу Зое Львовне пришлась по душе; газ, ванная, кухонька, соседи душевные. Одно неудобство, третий этаж, да и к нему приноровилась, выходила нечасто, колени измучили. Успела завести знакомства с пенсионерками, посёлок приличный, два магазина, амбулатория, зелень и тишина. Верка заявилась под зиму, взъерошенная, нервная, с чемоданами и тоской в зелёных глазах:

– Не пошёл бизнес, ма, поживу чуток у тебя, да и веселее, вдвоём-то.

Зоя Львовна перекрестилась на тёмные купола храма в окне: «Эх, воскресенья дождаться, услышит Господь её просьбы, поможет». Она вот не молилась за Верку, не приучена была ещё к церкви, не чувствовала веры, а поди зря. Веркин «чуток» затянулся на годы. Пришлось купить раскладушку. Верка устроилась в школу, в младшие классы, преподавать математику. Ну а как же, умная, техникум за плечами.

– Ну ты представь, мать, за двадцать три тысячи впахивай с этими недотёпами, как бурёнка, – с этих слов Вера начинала каждое утро, поджимая зло в зеркале губы. Ночевала не всякую ночь. Посёлок хоть и не мелкий, но слухи ползли, как мокрица, не вытравишь. Услыхав как-то в местном сельпо разговор пенсионерок, Зоя Львовна опознала в «наглой каланче с сиськами» Веру и поняла, что скандала дочери не избежать.

Так и случилось. Подробностей Верка не донесла, собрала чемодан на скорую руку и умчалась за красивой жизнью на юг. Звонила потом; «Мам, всё хорошо, обустроилась в Сочи. Целую».

А вернулась беременная Алиной. До сих пор держит в тайне, кто отец. Гадать Зоя Львовна не стала: узкие глазки внучки, чёрный волос, говорили о южных корнях. Любви к девочке этот факт у Зои Львовны не отнял. Пелёнки, распашонки, ночные дежурства в отсутствие матери, которая «загорелась» предпринимательством и открыла палатку на въезде в посёлок, всё прошла Зоя Львовна. И готова была дождаться, как говорила дочь, момента её финансового подъёма, но после года успешной торговли в однушке становилось теснее день ото дня. Верка заполонила коридор коробками, не хватало места в палатке. И «бизнесвумен», так обозвал сестру Петенька, решилась на расширение. Взяла кредит и купила участок напротив пустующего Дома культуры. Померещилось ей, что осилит строительство магазина. Зоя Львовна не разбиралась в торговле, что там не так пошло, Верка смолчала.

Не осталось ни палаток, ни бизнеса. Зоя Львовна пережила ещё один переезд, из райцентра в посёлок. Благо недалеко, и квартира схожая, первый этаж, вот только полы зимой сильно прохладные. Верка сняла комнату, устроилась в совхоз учётчицей в кормоцех, Алинка забегает почти каждый день. Всё хорошо, все живы-здоровы, теперь бы Петеньку уберечь от неверного шага.

От окна сквозило. Отопление ещё не включили, у них поздно включали, да оно к лучшему, счета приходили, глазам не поверишь. Зоя Львовна перешла в комнату, озноб пробил, знать, подмёрзла в автобусе. Она выставила обогреватель на малую мощность.

Ко вторнику Зоя Львовна почувствовала, что разболелась. Решила, что от старика прихватила простуду, чихал тот, сопливился, вот и её знобило, покашливать начала, заныли колени. На восьмом десятке и в коленях стреляло порой, что и ступить было больно. Зоя Львовна ездила в своё время в амбулаторию, молодая врачиха посетовала, неплохо бы похудеть, излишний вес во всём виноват, давит на суставы, что немолоды. Прописала уколы, но, как выяснилось, за деньги. Уколы тогда оставили до лучших времён, не по карману.

Верка принесла таблетки от кашля, заставила напиться чаю с малиной. Пообещала вызвать доктора, если не станет лучше. Зоя Львовна обложилась подушками, куталась в ватное одеяло в надежде пропотеть хорошенько, выгнать хворь, переживала, как бы утреннюю в субботу не пропустить, певчие станут ждать, да и Николаю-угоднику свечку поставить, ведь розыгрыш в воскресенье.

К пятнице простуда не отпустила, кашель выворачивал наизнанку. Алинка пыталась остаться в ночь, почитать бабе сказку, да Зоя Львовна не позволила, вдруг заразное, пообещала к воскресенью поправиться. Перед сном бормотала молитву, просила не оставить Петеньку с неразумными мыслями. Он в пятницу не приехал по заведённому им обычаю, и Зоя Львовна подумала, что это хороший знак, может, работу нашёл, теперь некогда, занят.

В субботу не было сил и с кровати встать, Зоя Львовна едва добрела до кухни, поставила свечу, помолилась. Лик Исуса улыбался с иконы, и она ему улыбнулась.