Андрей Ломовцев – Стучались ангелы в окно (страница 2)

– Что, не понял?

Он развернулся: небритые лица, рыскающий взгляд, мятые футболки.

– Закурить есть, папаша?

Он протянул пачку. Местные алкаши, на беженцев не похожи. Надо же, папаша, неужели так плохо выгляжу?

– Сам откуда? – дохнули перегаром и дымом, смотрят нагло.

– От верблюда, идите себе.

Он тоже закурил. В небе розовым таял закат. Он уже знал, что зять ушел добровольцем, что-то связано с дронами, да и какая, собственно, разница, Украина – его земля, он молодец, и, наверное, на его месте Павел поступил бы так же.

Постоял, смотря в темнеющее небо, взглянул на часы, достал айфон, сверить время. Полночь, а как светло. Завтра обнимет Соню, покачает на руках Мишутку. Про себя Павел прозвал внучка медвежонком. Загавкали вдали собаки, и шагов позади Павел не различил.

Не дождавшись на пропускном пункте отца – телефон его не ответил – Соня отправила ему эсэмэску. Времени на ожидание и поиск не было, сотрудники Красного Креста торопили, пыльный автобус отправили дальше в Молдову. Она написала отцу адрес полевого лагеря для перемещенных лиц в Фалештском районе. Мишенька плохо спал ночью – автобус часто останавливался, а сейчас улыбался во сне, и она увидела, что малыш и вправду похож на деда.

Лотерея

Отдел продажи лотерейных билетов делил подвальное помещение с витриной мобильных телефонов. Очереди не наблюдалось, лишь старик у прилавка с желтой лентой «Столото», видимо, получал выигрыш: пересчитывал полученные купюры, шмыгал носом, чихал, сбивался, перебирая бумажки узловатыми пальцами. Зоя Львовна смотрела на его седой волос, пальто плотной шерсти, шарфик под горлом и думала, вот если кому и везёт в лотерею, то вот таким, успешным и модным. Покраснела за свой мешковатый плащ, купленный до пандемии, и грязные сапоги. «С другой стороны, – рассуждала она, – это хороший знак – за таким везунчиком карточки брать, глядишь, и мне удача перепадёт».

Она спустила на шею платок и поправила жёсткие волосы. Без платка её принимали за учительницу, хотя всю жизнь она проработала нянечкой в детском саду.

Старик, сложив билеты и деньги, направился наконец к выходу, Подошла очередь Зои Львовны, и она подала продавцу билеты:

– Четыре выиграли, ты проверь, милок, я три докуплю, чтобы семь получилось.

Она положила на прилавок купюру в пятьсот рублей. Мордатый продавец усмехнулся, Зоя Львовна не обратила на то внимания, она не брала больше семи билетов, придерживалась, как ей казалось, священной церковной цифры: семь таинств, семь добродетелей, семь свечей в светильнике алтарном и семь в запрестольном. Великий пост семь недель, опять же. Назубок знала, что с цифрою этой связано, верила в её значимость. Храм против дома, захаживала ежедневно, с отцом Василием поздороваться, свечу поставить за здравие деток, в субботнюю литургию спеть с хором. В хоре семь певчих, все женщины из посёлка, Зоя Львовна самая голосистая среди них.

Билеты она покупала раз в неделю, всегда в воскресенье, седьмой день священный – Христос воскрес. Вот уже третий месяц, как покупала. Про лотерею ей соседка мысль подала, Ксения-рябая из второго подъезда. Хвастала у сельпо, что купила билет в городе, и ей фарт вышел в двадцать пять тыщ. Выигрыш, жильцы из пятой квартиры: Ксения, увалень муж, да брат его из райцентра, обмывали неделю. Дом ходуном ходил, а посёлок полнился слухами, что рябая Ксения заграбастала миллион. Та отнекиваться устала, мол, враньё это и дикие глупости. И Зоя Львовна с ней соглашалась, с миллионом упились бы счастливчики вусмерть.

А вот Зое Львовне миллион пришелся бы кстати, Петенька, сын, потерял работу, А ведь такое место хорошее было – заводская столовая. На всём готовом жил, комнату в центре снимал, куртку новую прикупил, усы свои сбрил «испанские». Зоя Львовна надеялась, что остепенился сын, взялся за ум. Но, как углядела тогда после вечерней службы его грязнущие сапоги в коридорчике, а его самого, упавшего поперек кухни, так и присела на стул в изумлении – не уберегла кодировка. И сытное место в столовой не помогло, в этот раз Петенька год продержался.

Пока продавец сверял номера билетов в компьютере, пропускал через чёрный прибор с трубой, напоминающей микроскоп, Зоя Львовна посчитала в кошельке деньги; впритык осталось на два автобуса с пересадкой. Ну и ничего. Хлеб дома есть, молоко не допила со среды, кило картошки да кочан капусты, подмороженный с краю, пакет гречки и масло. В четверг пенсия, выдюжит как-нибудь, а утром следующего воскресенья – розыгрыш, на него очередная надежда. По субботам Зоя Львовна спешила на утреннюю литургию, отпев псалмы, ставила свечку Николаю-угоднику и просила послать удачи. Краснела пред иконой, щурилась, утирая слёзы платком, понимала – грех это, да что делать, что делать-то, Петенька, потеряв работу, теперь на войну собрался.

Дурак ведь и есть дурак: сорок лет, ни жены и ни дома. Он с того самого дня, как выгнали с работы-то, не платил за комнату, три месяца уж, как хозяева держат? Хорошие люди, знать. Зоя Львовна отсыпала ему денежек с пенсии, да ведь крохи, с двенадцати тыщ не разбежишься, и внучке вкусного прикупить нужно.

Алинке, что от старшей дочери Верки, седьмой год пошёл. О телефоне мечтает, который деньжищ стоит – страшно подумать. Тетрадку вот на днях принесла; «На, говорит, бабуля, будешь номера записывать с телевизора, чтоб не забыть, потом сверишь».

Смеялась тогда Зоя Львовна: «Вот ведь смышлёная девка, Тоже надеешься с бабкой озолотиться?».

Да стороной обходил случай, хорошо, если три билета по сто рублей принесут, и то не всегда получалось.

Сложив в кошелёк пахнущие типографской краской билеты, Зоя Львовна выдвинулась на автобусную остановку. Почти час тащился рейсовый до будки «ГИБДД», где она пересела в заляпанный грязью «пазик». Водитель-таджик не стесняясь смолил в окно папироску, в салоне гремел шансон, «Пазик» трясло, бросало из стороны в сторону. И глядя на проплывающие за окном поля неубранной кукурузы, Зоя Львовна всё думала, вот выпадет ей в лотерею удача на миллион, что будет делать?

Таких денег она отродясь не видела, что там зарплата у нянечки, ерунда, а про пенсию и говорить нечего, стыд один. Она знала главное, всё должна отдать Петеньке. Может, частями, чтоб не пропил зараз, но только ему, чтобы выбросил из головы эту дурь про войну, или как её в телевизоре называют, спецоперация. Как ни называй, а война и есть. Из их посёлка троих забрали, Верка рассказывала, одного схоронили с полгода как, другой, говорят, пропал без вести, ужас.

Петенька приезжал по пятницам. Взвинченный, резкий на слово, подволакивал сильнее обычного ногу. Ругал у подъезда ступеньки и вечную грязь на дороге. Курил на кухне, поджидая Верку, завалив пепельницу бычками, и Зоя Львовна открывала окно, чтобы проветрить. До аварии не курил, а теперь от соски не оторвать. Это Верка так выразилась, и Зоя Львовна соглашалась, не дело, как паровоз, смолит, дышать порой нечем.

Верка приносила бутылку белой. Когда они с Петенькой опустошали бутылку под жареную картошку и телевизор, Верка давала денег, и Петенька бежал к Катьке бешеной из частного сектора, и приносил бутылку мутного первача. Самогон вонял, Петенька, зажимая нос, пил большими глотками и ругался на качество. Потом спорил до хрипоты с пьяненькой Веркой, постукивая о табурет костлявой ладонью, словно вбивал аргументы в деревянное основание:

– Да что ты понимаешь в политике, дурилка картонная. И я не понимаю, и похер. Другой вопрос задаю, ты знаешь, сколько платят на передовой? А я знаю, читал объявление. С ходу по двести тыщ на руки, ты прикинь! И потом зарплата ежемесячно столько же. Где ещё заработаю столько? Ну где?

– Ты повар со стажем, не можешь работу найти?

– Не смеши мои тапочки, Вер. Где я найду её, в детском саду? Я уже везде засветился.

Верка некрасиво смеялась и наливала до краев самогон:

– Ну и не дергайся, воин хренов, мать вон выиграет в свою лотерею, и будет всё норм.

Петеньку это злило – Ну ты дура, Вер, веришь в эту херню?

– А верю! Посмотри, как она молитвы шепчет, каждый день кому-то там свечки ставит. Выиграет, точно тебе говорю. Вот выиграет миллион, а то и поболее, я даже знаю, какой бизнес замутить можно в райцентре. Ну или свалить к херам, в теплое место.

– Да ну, глупости, Вер, ты уже намутила с бизнесом, хватит. И потом, там нормальные деньги, на фронте. Я вам такую жизнь обеспечу, Алинке вон кровать нормальную купишь, матери пальто сообразим, телек новый опять же.

– А если убьют? Кретин, – возмущалась Верка, вытирая жирные после картошки губы. – На войне убивают, ты с головой не дружишь?

– А убьют, так и что – государство заплатит. Миллионы. Пожизненно вас обеспечу.

Петенька пил самогон, морщась, и бормотал, заваливаясь на стол – Обеспечу… обе… печу.

И засыпал до утра на стуле.

Зоя Львовна не любила слушать их споры, запиралась в комнате, пускала слезу. Не понимала, как можно рассуждать о таком страшном событии. Вот ведь дурень, ну надо же – обеспечу. Здоровьем своим? Жизнью? О чём только думает…

Она уже слышала схожие слова от средней дочери Ольги. Когда ушёл Коля-муж, царствия ему небесного, старшая Верка на семейном совете уговорила родню продать их уютную трёшку в Пензе, купить матери однокомнатную за городом, остальное поделить и жить счастливо, порознь. Зоя Львовна казнила себя, что поддалась на авантюру, а куда денешься – дети пожелали разъехаться. Сама уже вышла на пенсию, на жизнь много не надо, город не держал вовсе. Ольга в то время крутила любовь с Фридрихом, командировочным из Берлина, тот налаживал станки на Пензхиммаше. Потом свадьба, весна. Ловкая Ольга перевела полученную долю в валюту и укатила в Германию со своим немцем. Перед отъездом, в аэропорту, плакала и твердила упрямо Зое Львовне: «Обоснуюсь, ма, за границей, заберу тебя из этой помойки, обеспечу, будешь по-людски жить».