Андрей Лобов – Рассказы 15. Homo (страница 6)

– Эй, ты заснул? – Маринка тащит меня за палец. – Пошли! Ты же обещал показать мне пещеру чудовищ! Как их там? Ква… ква?..

– Их называли квагги или квагары, – поправляю я. – Примитивные существа вроде рептилий. Но от них осталось много интересного. Вот, смотри!

Я приседаю и указываю на одну из каменных плит, которыми вымощена дорога. Ее поверхность испещрена рядами неровных знаков, похожих на куриные следы.

– Это их письмена. Здесь много таких.

Маринка водит пальчиком по выгравированным в камне бороздам.

– А что еще осталось?

– Названия, например. Многие до сих пор хранят следы их языка: город Кварс, долина Кварам, хребет Тор-Кван. Правда, почти все поселения уже переименовали на наш лад – Веселое, Золотое, Солнечное.

– А еще?

– Еще остались древние святилища в пещерах. Там квагары первыми научились выращивать деревья-осьминоги.

Маринка боязно замирает.

– А там, куда мы идем, будут деревья? Они страшные! У них корни такие загребущие! – Она делает пугающий жест ручками и корчит рожицу.

– Нет, не будет, – улыбаюсь я. – По правде сказать, они не совсем деревья. И совсем не страшные, как осьминоги. Хотя ты ведь и настоящих земных осьминогов не видела никогда.

– А правда, что они лечат от всех болезней и ран?

– Ну почти. Разве что кроме душевных. Маленькой ты много болела, и мы тебя тоже лечили соком деревьев-осьминогов.

Дорога змеится все ниже. Там, внизу, где скалы словно в воду ныряют в бескрайнее море песка, виднеется причал для спидеров на воздушной подушке. Но я смотрю в другую сторону. Я знаю, что где-то на этом склоне, среди поросших можжевельником камней и мачт концентраторов влаги таится вход в древнюю пещеру. Вот только туда еще карабкаться и карабкаться.

Горячий ветер из пустыни на мгновение затихает, и в неожиданной тишине мне чудится эхо далекой канонады.

– А может, не пойдем сегодня? – поворачиваюсь я к Маринке. – Мама будет ругаться, если узнает, что я тебя туда водил.

– Пойдем, пойдем! Ты же обещал!

– Ну ладно, – вздыхаю я. – Только маме ни слова, хорошо? Пусть это будет наша с тобой военная тайна.

– Слушаюсь, командир!

Маринка прикладывает руку к панамке, и мы начинаем взбираться по склону. Из-за горы все ярче пробиваются красноватые лучи.

Раскаленное светило немилосердно жарит бетон на плацу. Хорошо еще, в небе только красноватый Кесслер-1; когда взойдет белый Кесслер-2, без солнцезащитной маски лучше и носа из казармы не высовывать.

Жаркие лучи распекают два десятка железных контейнеров на посадочной площадке. Грузовые жестянки, прозванные у солдат консервами, сторожат несколько часовых.

– Что там у вас? – я обращаюсь к рядовому, что скучает в тени контейнера, и как бы невзначай протираю новенькие лычки капрала.

– Пленные тараканы на депортацию, – лениво отвечает он. – Транспорт еще утром должен был забрать. И где его черти носят? А то эти на жаре дохнут как мухи. Уже четвертого выносим.

Рядовой кивает на двух товарищей, которые выволакивают из контейнера безжизненное тело.

Я заглядываю внутрь. Весь контейнер забит кваггами. Они лежат вповалку на железном полу – раненые, обессилевшие от жажды и голода, в основном самки и подростки. Клешни у многих раздавлены или разбиты кувалдой – чтобы больше не смогли держать оружие.

– Слушай, может, из пожарного рукава по крышам плеснуть? – говорю я рядовому. – Железяки бы не так грелись.

– Делать мне нечего! Может, им еще колы со льдом? – Он сплевывает на горячий бетон. – На базе и так воды в обрез.

– А куда их везут?

– На астероиды.

Я понимающе киваю и направляюсь к зданию штаба, где уже топчется Ульман.

– Ну где ты телишься? Старший уже рвет и мечет! – торопит он меня в кабинет комбата.

Внутри обволакивает приятная прохлада кондиционированного воздуха. Густые жалюзи приглушают свет в окне, под которым зеленеет в кадке привезенная с Земли пальма.

– Вольно! – отмахивается комбат от нашего приветствия. – У меня для вас срочное задание. В целях минимизации рисков для будущей колонии штаб приказал выселить всех кваггов в радиусе тысячи километров. Обычно этим отряд Ермака занимается, но дел сейчас невпроворот, а времени в обрез, так что бросаем в поле всех, кто в наличии.

Капитан Ермак с позывным «Сорокопут» считался на базе живой легендой. Самую тяжелую и грязную работу он и его отряд выполняли безотказно, со рвением, за что и получили прозвище «миссионеры».

Командир выводит карту на большой экран и продолжает.

– Ваша задача – гуманизировать улей Квар. Это примерно пятьсот километров на запад. Могу вам выделить только по отделению на каждого.

Мы с Ульманом переглядываемся.

– Два отделения на целый улей?

– Ну что вы как дети малые? Не договоритесь миром – вызываете поддержку с воздуха, а дальше – как обычно!

Я вспоминаю раскаленные контейнеры на плацу.

– И что, этих тоже на астероиды? Квагги не пойдут по-хорошему, они приросли к своей земле, а в новой среде половина за год передохнет. Ясно, почему они сопротивляются.

Комбат поднимает на меня усталые глаза.

– Ну пойми, нельзя их здесь оставлять. Война уже сколько лет тянется? И сколько еще будет идти? – говорит он спокойно, по-отечески. – Квагары злопамятные, они не простят и не забудут. А к нам скоро прибывает новая партия мирных переселенцев, женщины, дети. Им что, постоянно оглядываться по ночам, как бы кто не схватил клешней за горло? Сам ведь тоже когда-нибудь отслужишь, осядешь в тихом месте. Тебе здесь еще своих детей и внуков растить!

Ульман толкает меня в бок, всем видом показывая: хватит, мол, пререкаться.

– Ладно, – комбат снова переходит на командный тон. – Приказы вам выданы. Свободны!

Мы направляемся к выходу, а он погружается в свои экраны с отчетами и картами. Краем глаза успеваю заметить среди них обзоры по недвижимости и озеленению приватных участков.

Наша колонна выходит в пустыню на закате, когда жара спадает. Хотя колонна – это громко сказано: два тяжелых бронетранспортера месят колесами горячий песок, волоча за собой платформы с контейнерами. Ульман со своим отделением – в голове, я замыкаю.

Кесслер-1 медленно прячется за горизонт, окрашивая барханы в кровавые тона. Через час опускается тьма. Мы движемся по приборам, погасив огни на машинах. Еще часов через пять транспортер Ульмана замирает.

Когда я подхожу, тот озабоченно разглядывает карту.

– Черт бы побрал эти магнитные аномалии! Компас вообще свихнулся. Я какое-то время шел по спутниковому сигналу, но потом и он пропал.

Я киваю. Да, богатая металлами планета щедра на сюрпризы. Недаром колонисты так облизываются на здешние месторождения. Кроме подземных аномалий в ионосфере часто бушуют магнитные бури, подпитываемые вспышками сразу двух светил. Порой они намертво вырубают всю радиосвязь.

– Мы что, заблудились?

– Ну гироскопы направление держат вроде… – не очень уверенно отвечает Ульман. – А когда взойдет Кесслер, поищем другие ориентиры.

Я поднимаю голову. Ночное небо с незнакомыми созвездиями мало что говорит о направлениях. Какие еще ориентиры можно найти на гладкой, как стол, песчаной равнине? Справа за горизонтом вспыхивают разрывы – где-то зачищают еще один мятежный улей.

– Хорошо кваггам! – вздыхает сержант. – Я слышал, у этих тварей в клюве что-то вроде магнитного органа, чтобы ориентироваться во всех этих аномалиях. Потому они и чуют металл с такого расстояния и знают заранее, кто к ним идет с оружием, а кто без.

Еще шесть часов мы ползем наугад по пустыне, пока небо на востоке не начинает сереть. Я полной грудью вдыхаю остывший за долгую ночь воздух и делаю большой глоток из фляги. Если ничего не напутали, на рассвете улей покажется на горизонте.

И в этот момент тишину разбивает взрыв. Фонтан песка вырастает рядом с первым транспортером и опрокидывает его. В небе кувыркается вырванное с мясом колесо.

Я торможу свою машину и бросаюсь вперед. Бронетранспортер лежит с развороченным днищем, похоже искать живых внутри – дохлый номер. Ульмана, сидевшего в люке, отбросило на несколько метров.

Сзади раздается еще один взрыв. Солдата из моего отделения, бежавшего в нескольких метрах от меня, разрывает на куски. Другой солдат отпрыгивает в сторону, но через несколько шагов его постигает та же участь. Я замираю на месте от жуткой догадки – мы посреди минного поля!

Из приоткрытого люка на меня смотрят перепуганные глаза механика-водителя. Он пытается сдать назад, чтобы скорее выйти из опасной зоны, но ему мешает прицеп с контейнерами, и колеса все дальше уходят в сторону от пройденной колеи. Я не успеваю остановить его, как бронетранспортер вместе с остатками моего отделения с грохотом исчезает в фонтане песка и фейерверке взорвавшегося боекомплекта. Лишь я продолжаю стоять в облаке гари и песчаного крошева.

Пыль постепенно оседает. В предрассветных сумерках я вижу, что Ульман еще шевелится. Осторожно приближаюсь и осматриваю его раны – правую ступню срезало начисто чуть повыше щиколотки. Еще минут десять уходят на то, чтобы наложить жгут и вколоть анестетик.

Над горизонтом неспешно встает ослепительный диск Кесслера-2. Ульман постепенно приходит в себя и очумело разглядывает песок вокруг нас.

– Это же наши!.. – наконец стонет он.