Андрей Лобов – Рассказы 15. Homo (страница 8)
– Все мы дети одного гнезда, – предводительница указала на изображение. – И мы, и вы, и все на свете. Вышли оттуда и вернемся туда.
Мой взгляд уцепился за надпись, выбитую выше других особенно крупными символами.
– Великий Кваг учит нас, – Кви-То заметила мой интерес. – Мир всем, кто прошел сквозь пустыню!
Ниже по стене тянулась длинная змея из символов. Один из них повторялся, другие – нет. Кви-То провела клешней вдоль змеи.
– Двести двадцать два! Столько вождей было в этом улье. – Она приложила клешню к скале над последним символом. – Тут новый вождь выбьет мое имя, когда я пойду в костер.
Закаленные в бесконечных племенных усобицах, квагары выработали странное отношение к смерти. Они никогда не ждали, пока их начнут убивать. Пришел с оружием – значит враг, без оружия – гость. Врагов убивали без предупреждения и колебаний, но и без жестокости. Кладки яиц и тотемы обороняли яростно, до последнего вздоха. Но, проиграв битву за улей, покорялись судьбе и принимали смерть спокойно, даже безразлично.
Примерно через неделю после того разговора пришли наши. Улей почувствовал приближение отряда задолго до его прибытия. Ульман, похоже, был прав насчет магнитных органов. Я сразу же заметил непривычное оживление. Квагары суетились в тоннелях, в лапах блеснули похожие на швабры длинные ружья. Оружие примитивное, но все же достаточно мощное, чтобы пробить бронежилет космодесантника с тысячи метров. Потом вдалеке послышался рев тяжелых бронетранспортеров, и завязалась перестрелка.
Я понимал, что этот бой безнадежен. Каменные укрепления аборигенов служили скорее моральной, чем оборонительной твердыней.
Кви-То сражалась в первых рядах своих воинов. Хлысь! Хлысь! Словно звуки хлыста, разносилось по тоннелям эхо ее ружья. Я видел ее зоркие глаза с вертикальными зрачками, сосредоточенные на прицеле, они меняли фокус каждый раз, когда предыдущий выстрел достигал цели. Ни страха, ни ненависти – ничего не отражалось в них. Неуклюжие на вид клешни как влитые лежали на рукоятях оружия. И снова – Хлысь! Хлысь! Хлысь!
Вскоре повисла тишина. Я уже знал, что она значит. Передовой отряд отступил на безопасное расстояние, и максимум через двадцать минут сюда прилетит авиация, чтобы забросать улей своим смертоносным грузом.
Заметив, что квагары заняты перезарядкой оружия, я незаметно выскользнул из пещеры и покатился вниз по склону.
Я бежал по песку, высоко подняв руки, и в любой момент ожидал пули – в спину от квагаров или в лоб от своих. Хотя уже понимал: квагары никогда не выстрелят в безоружного, тем более в гостя, который прошел сквозь пустыню.
– Говоришь, на минное поле наскочили? А потом две недели жил у этих? – капитан Ермак с прищуром оценивал мой рассказ. – Ладно, отвезем на базу, а там пусть начальство с тобой разбирается.
Вокруг бродили солдаты его отряда в поисках чего-то ценного среди дымящихся руин. Кто-то делал кадры на память рядом с убитыми квагарами. Двое бойцов волочили по камням окровавленное тело. Я не сразу узнал Кви-То.
– Мразь! – Один из них с размаху ударил ее ботинком по клюву. – Снайперша местная! Пятерых наших ребят успела положить!
Ее тело покрывали раны, лапы заломлены и связаны за спиной, из клюва, где уже не хватало нескольких зубов, сочилась зеленая кровь.
– Ладно, пора кончать здесь. – Ермак встал и неожиданно развернулся ко мне. – Знаешь, за что меня Сорокопутом прозвали? Есть птица такая, жучков на колючках развешивает. Я тоже люблю тараканам свои метки на память оставлять.
Солдаты вокруг переглянулись и засмеялись. Ермак положил мне на плечо тяжелую руку в тактической перчатке.
– А раз ты новый в нашем боевом братстве – тебе и почет особый! – ухмыльнулся он в рыжие усы. – А то как мы узнаем, что ты на стороне человечества и гуманизма?
– У нас в отряде свидетелей нет, только участники, – оскалившись, кивнул один из бойцов, похоже помощник Ермака. – Правило для всех простое: принес голову квагара – значит свой!
Я молча смотрел, как солдаты уже выстругивали кол из ствола тотемного дерева. Ермак проверил острие и одобрительно кивнул.
– Дело тут не хитрое. Тараканы, они ж не железные – снаружи броня, а нутро мягкое! – И он тихо добавил. – Ты же не хочешь, чтобы в рапорте написали, как ты бросил оружие на поле боя?
Его помощник ободряюще похлопал меня по плечу.
– Давай-давай! Или стокгольмский синдром замучил?
И весь отряд загоготал в ответ.
За все время Кви-То не проронила ни звука. Последнее, что я запомнил – ее глаза. Долгие годы потом я буду гадать, что значило их выражение.
Погрузив убитых и раненых, колонна взяла курс на базу. Когда мы уже отъехали на порядочное расстояние, Ермак поднес к глазам стократный армейский бинокль, высматривая пику на вершине дымящегося улья, и процедил:
– Живучая, сука! До сих пор ногами дрыгает.
– Деда, а дед! – Маринка трясет меня за рукав. – А что с ней случилось? Ну с той предводительницей, которая тебя спасла?
Взобравшись на пирамиду из погребальных плит, она тянется к вершине змеи из двухсот двадцати двух имен и накрывает ладошкой то самое место, где уже никто не высечет имя двести двадцать третьей.
– С Кви-То? Ее убили…
Я так погрузился в воспоминания, что не успеваю придумать более обтекаемого ответа. Или, может, мне просто не хочется врать.
Маринка резко оборачивается, чуть не упав с пирамиды.
– Кто? Кто ее убил? – Ее губки дрожат, того и гляди заплачет.
Но я не смотрю на нее. Я не могу оторвать взгляд от высеченного в скале гнезда, где под корнями-щупальцами выбита надпись на квагарском языке: «Мир всем, кто прошел сквозь пустыню».
– Ее убил человек. Очень плохой человек, – отвечаю я и беру Маринку за руку. – Ну, пошли домой. Скоро обед, мама нас отругает, если мы опоздаем.
Андрей Лобов
На пыльных тропинках, или Немного о смысле жизни
Утренний свет настойчиво проникал сквозь ажурные занавески, разлетаясь десятками солнечных зайчиков от графина на окне. Барсик лениво приоткрыл глаза и посмотрел на двух ранних гостей, зашедших на кухню к Ивану Петровичу. Хозяин пожал им руки и поставил греться на плиту побитый эмалированный чайник. Коробочка радио с надписью «Ленинград» радостно и хрипловато выводила «Четырнадцать минут до старта»:
– Во-во, правду поет, я ж для ентого дела специально на подошве два часа зеркально буквы вырезал. Сейчас покажу, – сказал Михалыч и скинул на стул увесистый брезентовый рюкзак. – Шоб следы именные были, понимашь.
– Любезнейший, ну какая еще пыль? – располагаясь за столом, произнес Иннокентий Игнатьевич, профессор и организатор вечерних встреч серолюбовской интеллигенции. – Друг мой, их техническое развитие, а также условия труда, не говоря про условия жизни, вышли на совершенно новый уровень. Да-да, тот уровень, когда пыль остается в прошлом. Цивилизация!
– Ага, развитие, цивилизация-канализация, – бормотал Михалыч, пытаясь достать сапог, который упирался и не собирался вылезать наружу. Но вот из чрева рюкзака показалась подошва, и Михалыч заулыбался. – Игнатьич, вот ты ведь профессор, интеллихент, а таких простых вещей не понимаешь. У нас вон тоже чисто, а ты того, в деревню али на рыбалку сгоняй. Там не то что пыль, а грязи по уши.
Разгорающийся спор на маленькой кухне безапелляционно, как футбольный судья, прервал своим свистом чайник. Пузатый, с местами отбитой эмалью, он призывал к порядку, а может быть, приглашал всех отвлечься и выпить крепкого черного чая.
Иван Петрович добавил в заварку кипятка, поставил на стол сахарницу и чашки. Потом уселся за стол, где все наблюдали, как в лучах утреннего солнца медленно поднимается и рассеивается пар из заварника. Вот он есть – а вот уже пропал, исчез.
Иван Петрович, как никто другой, понимал, что его друзья нервничают, да и сам он переживал. За всеми утренними шутками, бравадой и решительностью у каждого из них на душе медленно перебирала когтистыми лапами кошка сомнений. Шутка ли – отправляться в самое далекое путешествие, что когда-либо совершал человек.
В другую страну летишь – и то волнуешься, а здесь не страна, и даже не континент. Их пригласили прямиком в Галактический Центр. Одно дело – оказаться в космосе, как в прошлый раз, в качестве случайного заложника; и совсем другое – когда нужно практически официально представлять человечество, нести земную культуру в межгалактические массы.
– Дорогие друзья, – произнес Иннокентий Игнатьевич, – надеюсь, что мы все в должной мере понимаем ответственность, возлагаемую на нас планетой Земля?
– Чего? – встрепенулся Михалыч. Казалось, что он вдруг очнулся и не может понять, где находится. – Слухай, профессор, ты по-человечьи можешь? А то «в должной мере», «возлагаемую»… Ядрен батон, как в президиум какой-то попал.
Выслушав гневную тираду, Иннокентий Игнатьевич спокойно допил чай и посмотрел на дно кружки.