Андрей Лобов – Рассказы 15. Homo (страница 5)
– А-а! Опять за свое. Василий – это Василий. Искин – это искин. Люди могут сорваться, оступиться, искин не должен, он опора… Люди попросили о помощи, она с ними.
– Нам с Васькой нечем оплатить эту помощь, он бы ее позвал. Мне копить и копить, цены у вас в техцентре космические, – сказал Шульгин, развернулся и пошел.
– Иди, иди, ишь! – Михаил Сергеич привстал, но рухнул, прижатый столом. Договорил тихо, в стол: – Ваське оплатить нечем, а и те люди – чем виноваты? Им как быть?!
Хлопнула дверь. Шульгин сбежал по лестнице. Вспомнил, что этаж четырнадцатый, стукнул по кнопке лифта…
Долго шел по улице. Поздно было уже, но на улицах многолюдно, тепло и как-то весенне: зеленой листвой пахнет, под ногами сережки опавшие, будто мохнатые гусеницы. Завтра на работу рано утром… а вечером – стояние на углу. Фонарщика купили. Теперь надо попробовать доделать свистуна. Свистун бил в литавры, а при ударе вместо боя тарелок раздавалась птичья трель, короткая и смешная. Свистун втягивал голову в плечи, сконфуженно оглядывался и бил опять. Что-то заедало, когда раздавалась трель…
Птичья трель по-прежнему заедала. Шульгин рассмеялся и огляделся. Хорошо, хоть зрителей в этот утренний час, в перерыв между спектаклями, было особенно мало. Трое.
Нет, четверо.
Девчонка остановилась прямо напротив Шульгина, посреди тротуара, сунув руки в карманы. Склонив голову, она смотрела на него. Серые большие глаза, черная толстовка, черные кроссовки.
– Здравствуй, Ника, – улыбнулся Шульгин, радость дурацкая подкатила комом.
– Здравствуй, Шульгин, – сказала Ника и пошла.
Шульгин сунул свистуна в рюкзак, догнал ее. Они некоторое время шли молча.
– Значит, ты нас не забыла, – сказал Шульгин.
– Когда вы пришли, я подумала, что вы не обознались, и решила поискать в памяти. Прослушала Мышу и Кубок.
– Мышу и кубок… прослушала… понятно, что тут непонятного, – повторил Шульгин задумчиво.
Ника рассмеялась. Этот смех он у нее любил особенно. Очень тихий. Ему даже казалось, что она так смеялась только с ним. Ника остановилась и достала из рюкзака механическую мышку, Пьеро и обычный кубок. Шульгин вздрогнул, когда Мышь проворчала голосом суховатым и вежливым:
– Ну вот, карты раскрываем, значит.
– На людей надежды мало, расскажет, – возгласил сварливо Кубок.
Пьеро молчал.
– Но Техподдержка… получается, про них знает, – вскинул глаза на Нику Шульгин. И подумал, что ворчит, как этот старый медный Кубок.
– Техподдержка свой человек, – ответила Ника. – Он эту память мне оставляет каждый раз, хоть и ругается. Теперь я к Васе.
Шульгин кивнул. Ясно, значит, на станцию, что тут неясного.
Спустились в переход. Ника шла, вцепившись в лямки рюкзака. Машинально отвечала. Иногда поворачивалась к нему. Слушала. Опять отворачивалась. «Вспомнит и придет… как сегодня пришла, и много лет так будет идти, ну просто не будет меня, а может, и не вспомнит, да и черт с ним», – думал Шульгин, покупая Ваське шоколад и пирожки с яблоком, тот просил «те, которые у перехода продаются, такие, узелком». Оглянулся быстро. Ушла, не догонишь… И рассмеялся. Ника стояла в толпе, глядя на него.
Род Велич
Гуманизация
– Дед, деда!
– Терраформирование – это как сделать из непригодной для жизни планеты Cкажи, а что такое гуманизация? – Маленькая Маринка скачет по гладким каменным плитам, словно играя в классики.
Мы спускаемся от дома на горе вниз по мощеной дороге. Интересно, где она услышала это слово?
– Хороший вопрос. Многие путают «гуманизацию» и «терраформирование», – говорю я, подражая тону лектора из видеоуроковпригодную. А гуманизация – это подготовка уже пригодной планеты для безопасной и удобной жизни земных колонистов. Это как из дикого леса сделать уютный сад, понятно?
Я вдыхаю смолянистый запах кипарисов и саговников, зеленеющих вдоль дороги. Хорошо прижились на здешних камнях. Из зарослей доносятся трели цикад. Райское спокойствие курортного мира.
– Понятно. – Маринка поправляет панамку и тут же перескакивает к новому вопросу: – А что труднее?
– Терраформирование однозначно сложнее и дороже. Уйдет много-много лет работы, прежде чем на новой планете вырастут цветы и люди смогут гулять без скафандров. Пригодные для жизни миры – огромная редкость в нашей галактике!
Дорога изгибается вдоль склона и ныряет в прорезанную в скале террасу. Воздух уже заметно прогрелся с утра, но в тени еще царит приятная прохлада.
– А наша Тейя сразу была пригодная? – не унимается Маринка.
– Да, мир Кесслер-1А был уже обитаем, когда мы прилетели сюда. Я сам участвовал в его гуманизации.
Внучка серьезно смотрит мне в глаза.
– И как, страшно было?
Я морщу лоб, припоминая те далекие времена. Было ли мне тогда страшно?
– Пошел! Пошел! Пошел! – орет над ухом сержант.
Десятки кованых ботинок гремят по железному трапу. Над головой тяжелые лопасти конвертоплана молотят горячий воздух. Высадив космодесантников на жаркий песок, винтокрылые машины снова взмывают в небо.
– Первое отделение – северный вход! Второе отделение – южный! – голос комбата шипит из наушника. – Третье – охраняете периметр и внешние стены. И чтоб ни один таракан не ушел!
Хорошо ему там командовать, наблюдая с безопасного расстояния.
Надо мной нависает черная громада улья. Гора из угрюмых глыб вздымается посреди пустыни, словно гигантский муравейник. И какому дураку пришло в голову прозвать их ульями?
Солдаты первого отделения грузной трусцой движутся в обход. Мы идем прямо, где на возвышении, меж камней чернеет зев прохода внутрь горы.
В первых рядах – уже нюхавшие порох ветераны, они живо карабкаются по голым камням с оружием наперевес и, не сбавляя хода, ныряют в темный провал. «Желторотики» вроде меня, кто только из учебки, стремятся не отстать.
Я невольно замираю над зияющей дырой. В лицо бьет горячий воздух и запах гари.
Сержант Ульман сочувственно косится на меня.
– Первый вылет?
Несмотря на немецкую фамилию, внешностью он больше напоминает мексиканца и говорит на общеземном с заметным арабским акцентом.
– Да не дрожи ты так! – ухмыляется он, щелкая предохранителем своего пулемета. – Там всех тараканов с воздуха напалмом выжгли. Наше дело – убедиться, что все чисто, и отработать раненых. Чтоб не мучились.
Мы спускаемся внутрь последними. Под землей не так уж и темно, извилистые проходы ветвятся во все стороны, местами пропуская свет снаружи. Дыма тут заметно больше, но дышать можно – ветер гоняет по улью воздух с поверхности.
– Тренировки свои помнишь? – пытаясь ободрить, сержант хлопает по баллонам за моей спиной. – Задачи огнеметчика на поле боя?
Я вытягиваюсь в струнку, как на плацу, и заученные слова сами отскакивают от зубов:
– Выявлять противника в скрытых и малодоступных местах! Уничтожать кладки яиц и запасы…
– Ладно-ладно! Молодец! – смеясь, обрывает он. – Смотри, только своих не поджарь. Увидишь кого из недобитых – ты знаешь, что делать. Главное, чтобы они не страдали – мы ж не звери какие-то!
Мы ступаем по черным отполированным камням. Сколько же поколений шлифовали их своими лапами? Под ногами хрустят черепки, пепел, обгорелые железки и дымящиеся куски мяса.
Я застываю, впервые так близко разглядывая тело туземца. У них мало общего с нами – две ноги, две передние лапы с клешнями, похожие на клюв массивные челюсти. Тело сильно обожжено, даже костяные щитки на спине оплавились.
По мрачным тоннелям носится эхо одиночных выстрелов. Наверное, ветераны убеждаются, что живых не осталось. Завяжись ближний бой, уже строчили бы длинными очередями.
Внезапно мой взгляд падает на боковой тоннель. Его что, еще не проверили? По стенам тянутся то ли орнаменты, то ли крючковатые письмена.
За поворотом открывается обширная камера. В стенах чернеют гладкие плиты, гравированные плотными рядами символов. У дальней стены – похожий на кол ритуальный тотем, а под ним – пирамида из яиц.
Я осторожно приближаюсь к находке. Крайние яйца спеклись, но те, что дальше, еще дышат. Я зачарованно рассматриваю, как внутри кожистой оболочки подрагивают полупрозрачные эмбрионы. Затем, опомнившись, тянусь к гашетке. Задачи огнеметчика…
Визг! Нечеловеческий визг раздирает барабанные перепонки. Я успеваю отскочить, зажав уши, и вижу, как между мной и кладкой вырастает массивная фигура.
Существо корчится на четвереньках, заслоняя собой яйца, – то ли ранено, то ли готовится к прыжку. Оружия в клешнях не видно, но разинутый клюв с острыми зубами наводит ужас. Обожженная напалмом кожа свисает лоскутами, существо жутко таращится на меня уцелевшим глазом, вместо другого – месиво зеленой сукровицы.
Этот взгляд меня словно парализует. Я понимаю, что вот-вот погибну, но руки, словно клещи, сжимают ствол огнемета, не в силах дотянуться до гашетки. Это мгновение кажется бесконечным. Но тут по ушам бьет грохот очереди.
Ручной пулемет сержанта строчит у меня за спиной. Я вижу, как трассирующие пули впиваются в тело существа и вылетают с обратной стороны вместе с брызгами зеленой крови. Через несколько секунд все стихает.
– Совсем очумел?! – Сержант отвешивает мне тяжелую оплеуху. – Сразу стрелять надо было или на помощь звать! Это ж самка – они самые опасные! Особенно возле кладки!
Пытаясь загладить оплошность, я поспешно вжимаю гашетку и смотрю, как струя пламени пожирает распростертое тело и гору яиц.