Андрей Ларин – Ветви пустоты (страница 2)
– Я сегодня странный сон видела…
– Да, сны они такие, почти всегда странные. И что там?
– Запомнила из всего множества только одно. Были какие-то геометрические образы, где вертикальное превращалось в горизонтальное и наоборот, затем был еще ряд непонятных фигур, и все это в виде картинок из комиксов, а потом в заключении появилась картинка, но я ее воспринимала как слова почему-то. И было сказано, что для того, чтобы стать совершенным, святым или пробужденным, нужно быть лишним человеком.
– Стать лишним человеком?
– Да…
– Пока не понятно…
– Иногда кажется, что истинная жизнь там, во снах, а здесь это так грубые отголоски реальности, которые как отработанная порода после добычи золота лежат и мозолят глаза.
На следующее утро Ольга, выйдя на балкон увидела на асфальте перед домом рисунок, выполненный цветными мелками, на нем был изображен пузатый человечек с очень большими ушами. Рисунок мог бы показаться детским если бы не обилие деталей. Человечек был страшным, он огромными руками зажимал свои уши, и смотрел прямо на нее.
– Поля, посмотри на этот ужас!
Полина тоже вышла на балкон.
– Действительно гадкий какой, он пугает… наверно местная детвора изгалялась. Давай смотреть подарок папы?
Ольга кивнула и пошла рыться в чемодане.
– Поля, его нигде нет!
Ольга с полностью вытряхнутым содержимым сидела растерянная на полу.
– Слышишь?
Полина приставила указательный палец к пухлым губам. Так постояв немного, она махнула рукой.
– Наверно показалось.
– А что ты слышала?
– Не знаю какой-то монотонный гул, а потом он стих.
Но на следующий день этот гул слышали уже все. Он то пропадал, то возникал вновь, как будто, кто-то неуверенно пытается пробиться наружу. Еще через день этот шум стал постоянным и значительно прибавил свою громкость. Источник его был неясен, казалось, что он просачивается прямо из воздуха, из земли, отовсюду. От него нельзя было уйти, единственное что оставалось это закрыть уши. Видимо от действия этого шума все птицы больше не пели. Было странно и не привычно выходить на улицу под этот гул и видеть полное безмолвие природы. Многие стали носить беруши и объясняться жестами и короткими записками. В новостях передавали, что это происходить повсюду. А через неделю у всех выпали волосы. Некоторые стали носить парики, все возможные головные уборы, но смотреть на оставшееся лысое большинство было непривычно и страшно. Полина с Ольгой носили одинаковые платки, повязанные на голову как у бабушек и часто друг над другом смеялись.
Однажды Ольга увидела, как Полина морщиться и обняв ее, присела с ней рядом.
– Тебе больно?
– Не обращай внимания со мной такое было всегда сколько себя помню… У меня блуждающая боль, она переходит из одной части тела в другую, меняя свой характер и интенсивность… Но иногда она становиться на долго такой тихой, что почти не беспокоит…
– У меня то же самое! Только я уже привыкла и только во время самых сильных приступов остаюсь дома и лежу… Меня папа научил делать так, что я слышу и вижу все то, что происходит внутри тела. Боль – это такая пустота, которая то увеличивается, то уменьшается. Я тебе сейчас покажу это упражнение… с помощью него можно эту пустоту уводить в относительно безопасное для тебя место, например в кости ног или рук… Смотри, упражнение простое.
Ольга встала напротив, она была обнажена, и Полина сразу поняла, как его исполнять. Она то же встала, сомкнула свои ноги присела, как сестра, так же резко выдохнула воздух, потом медленно выпрямилась, сделала небольшой шаг влево и живот сам собой втянулся так, что казалось он сейчас прилипнет к спине.
– Поля! Сейчас закрой глаза и смотри в себя!
И тут Полина увидела себя изнутри. Направляя внимание, она проследовала по какой-то траектории и оказалась возле места, где очень болело. Это действительно была пустота, она пульсировала и казалось тоже наблюдает за своей хозяйкой.
– Поля представь, что ты сжимаешь ее руками и переносишь вниз.
Полина осторожно взяла ее воображаемыми руками и понесла вниз, к подошве правой ноги, а потом сжала ее, как только смогла и та стала маленькой как крошечный пузырек. Вынырнув из себя, она с жадностью вдохнула воздух и от слабости рухнула на пол.
– Ты привыкнешь, это поначалу возникает такая слабость, а потом сможешь это делать, не напрягаясь… Правда иногда бывает так, что ничего не получается сделать, и пустота растет и растет, не знаю почему и даже папа не смог этого объяснить… Тебе уже лучше?
– Да, спасибо… я вся вспотела, пойду в душ…
Тут внезапно Полина взахлеб разрыдалась и отвернулась.
– Ну, Поля, ты чего, все пройдет, вот увидишь, меня после этого упражнения боли почти не мучают. За год бывает раза три того, с чем я не могу справиться, но это терпимо… во время этого еще можно голову отключить и заснуть, пока все не кончиться… я тебя научу!
– … я хочу, чтобы никто не страдал, – она раскраснелась и еле выговаривала слова – мне всех жалко понимаешь? Мы все такие несчастные и многим так плохо, я не из-за своей боли…
Ольга покрепче обняла сестру.
– Успокойся, это понятно… помнишь Достоевский в «Идиоте» написал, что красота спасет мир?
Полина, утирая слезы и сопли настороженно закивала.
– Так вот Красота – это наиболее оптимальное во всех смыслах существование формы, это то, что потом может развиваться, это то, к чему стремятся. Красота – это как закон тяготения, это одно из проявлений любви! Истинная красота самодостаточна и привносит в окружение ту гармонию, которая заставляет все крутиться вокруг нее, как вихрь! Она заражает собой в хорошем смысле, облагораживает… Но есть и сдерживающие моменты, которые ее ограничивают, иначе бы все не смогло существовать. Просто сейчас этих моментов очень много, все разграничено и очерчено. Законы, деньги, техносфера, не правильное воспитание, питание…
Обезумевшие от жары и безысходности мухи упрямо бились о стекло, карабкались вверх, упираясь о раму, съезжали вниз и все опять повторяли сначала. День развернулся небывало жарким и пронзительно ярким. Солнце как-то по-особому светило и все казалось более светлым чем обычно и необыкновенно живым. Сестры сами того не заметив, уснули.
Гул закончился, вся стало возвращаться к привычному существованию. За окном висел непрерывный многоголосный хор птиц всех мастей и видов, а в кустах звонко трещали кузнечики. Сухой воздух носился по улицам залетал в окна и уже очутившись в квартирах безжалостно парил людей и животных. Невыносимый гул, приведший всех к облысению, стих навсегда.
Сестры видели один и тот же сон одновременно. Маленькая девочка, лет пяти шести сначала медленно идет по лесной тропинке, а потом, услышав поодаль треск, в непроглядных дремучих зарослях, начинает быстро, что есть силы бежать. На ней длинное зеленое платье, постоянно цепляющееся за траву и вывороченные наружу корни деревьев и красный рюкзачок, из которого выглядывает рука пластиковой куклы с растопыренными пальцами. Девочка, задыхаясь бежит, а треск окружает ее, он теперь повсюду и впереди и с боков и сзади. Запнувшись о кочку, она падает, что-то кричит тонким испуганным голосом, встает и бежит дальше. И кажется, что это не закончится никогда… В дверь резко постучали. Полина встала и не одевшись пошла открывать. На пороге стояла та самая девочка, но уже в длинном темно фиолетовом платье, сшитым словно из цветов кипрея. Красный рюкзачок теперь она держала в обоих руках, прижимая к груди. Сон как будто продолжался. Подошла так же не одетая Ольга и уставилась на ребенка, который начал меняться. Она становилась с каждым мгновением больше и взрослее. Вот спала ее детская припухлость на лице, потом она вытянулась и стала неказистым подростком с неопределённым взглядом, затем еще подросла и оказалась очаровательной невинной девушкой, в позе которой виднелась и мягкая уступчивость и едва заметное упрямство одновременно. Наконец она вошла в возраст Ольги и Полины и вместе с исчезающими одеждами перед ними предстала полная их копия, с совершенным безукоризненным телом и красивым лицом, со слегка проступающими острыми скулами и впавшими щеками. Неизменным остался только рюкзачок. Она протянула его девушкам и вошла в квартиру. Все трое прошествовали в большую комнату и молча уселись на полу. Рюкзак поставили по середине и так же не произнося ни слова стали на него смотреть. Теперь метаморфозы стали происходить и с ним. Сейчас он уже напоминал большое бычье сердце, которое становилось гигантским и пунцовым, как зимний закат. Оно шевелилось, сжимаясь и разжимаясь, перекачивая только ему видимую кровь. Стволы трубок из него росли на глазах, разветвляясь и опутывая собой всю комнату. Так продолжалось наверно весь день, сестры как завороженные смотрели на это, не смея ни шевельнуться, ни что-либо произнести. Иногда переглядываясь, они неизменно вновь обращали свое внимание на сердце, которое уже стало размером с большую собаку и даже чем-то напоминало ее, только очень уродливую, стоящую на множественных тонких ножках артерий и вен. Наконец все смолкло, сердце остановилось, лианы из трубок стали утончаться и исчезать, потом сердце высохло, превратившись в большой холщовый мешок шафранового цвета. Незнакомка придвинула его к себе и извлекла из него чью-то голову, а потом произнесла: «это то, что передал нам папа…»