Андрей Ларин – Странствия Бревна или медитация европейца (страница 4)

Прошло несколько дней, а я все продолжал стоять в Котловане. Было просто хорошо. Несколько раз шел дождь, смывая с меня последние следы сна и воспоминаний. После того как на меня начали садиться птицы, я понял, что нужно возвращаться в Комбинат. Но сколько прошло времени?

Пришлось вымыться в реке и найти остатки одежды, разбросанной ветром по всему Котловану. Как будто вторя моим действиям, вышло солнце и я, немного погревшись и обсохнув, пошел к Комбинату. Возвращение несколько затянулось из-за того, что меня обступила стая бездомных собак, как только мне удалось выбраться из Леса. Их доверчивые морды как будто улыбались, и я, разведя в стороны (тогда еще) сучковатые руки сказал, что у меня нет еды. Но они стояли плотной стеной, не отпуская меня и пристально смотрели в глаза. Вдруг, один из своры, крупный пес рыжего цвета подошел ко мне ближе всех, так же непрерывно глядя в глаза, и я услышал: «в Комбинат иди, но не сейчас, а спустя несколько дней». После этого стая расступилась, и я пошел дальше.

Дома опять был безупречный порядок и чистота, поразившие меня, как и после возвращения из больницы. Прошло семь дней, каждый из них я помечал кружком в календаре и переживал своеобразно. Получалось, что я прошел какие-то семь стадий становления деревом. Во мне возникло стойкое убеждение, что я – дерево, и тело своё я воспринимал именно таким образом, но самое главное, поведение и мыслеобразование также стало иным. Наконец, когда в потолочной трещине над своей кроватью я увидел знакомое сияние, то понял, что пора выдвигаться.

Комбинат, возвышавшийся на лысом холме, казалось, поменял цвет и стал немного выше. Я неспешно следовал наверх к воротам, и почему-то из окон не неслось привычного гомона людей и шума от циркулярных пил, молотков, рубанков и прочего. На проходной не оказалось вечно попивающего чай Ивана Ивановича, а обойдя весь первый этаж, и не встретив никого из людей, я понял, что Комбинат мертв.

Не думая о том, куда все исчезли и почему остановлены работы, я добрел по пустующим коридорам до своей бывшей комнаты и, рухнув на кровать, заснул. Этот необычный сон продолжался так долго, что я успел прожить целую жизнь, там за гранью, вернее на грани между бытием и пустотой……

«………Серое матовое небо выжимало из себя мелкие капли на длинную ленту асфальта, проходящую среди немой пустыни. По ней медленно двигался серый автомобиль. Добравшись до начала подъема, он остановился и из него вышел мужчина лет тридцати в спортивном костюме. Открыв багажник, он достал оттуда небольшую тетрадь, и, устроившись на заднем сидении, стал что-то торопливо писать время от времени поглядывая на часы. Спустя минут десять он вышел, бросил часы и тетрадь на переднее сиденье, завязал по крепче шнурки старомодных кед и, не закрыв дверь, сначала медленно, а затем быстрее побежал вперед. Внезапно на западном горизонте показалась клокочущая стая черных птиц, несущаяся стремительно вслед за убегающем человеком…

Порыв ветра еще шире раскрыл дверь и перевернул несколько страниц тетради: « …Под мягкою, податливою плотью

Томилась светлая красивая любовь

Прозрачной становилась кровь

От слабого ее дыханья.

Невыносимые воспоминанья

Вновь возникали в страшном сне,

Перебираясь по стене

Они словами отражались в небе…»

После этого я проснулся и начал вспоминать…

В детстве меня преследовала какая-то дурацкая восторженность по поводу всего вокруг происходящего и вместе с ней ощущение иллюзорности этого. Мне казалось, что реален только я, а все остальное лишь искусно сделанный живой антураж для моего же нескучного существования. При этом я не чувствовал какую-то собственную особенность, напротив мои ощущения казались мне вполне нормальными, но общаясь с другими людьми, я понимал, что говорю с самим собой. Люди были частью меня, но независимой. Не знаю, чем это было вызвано, психической травмой, неправильным воспитанием, стечением обстоятельств или проблесками истины, но я постоянно чувствовал, что за мной следят, незримо наблюдают отовсюду. Это не было страшно, скорее это была частью того странного ощущения, которое возникает при ловле кузнечиков после школы. Со временем это стерлось и, взрослея я понял, что таких как я множество, и все это эгоистичное многоликое множество тупо живет, не ведая ни направления, ни точной морали. Жизнь была со мной не очень сурова, но последние обстоятельства вылили на меня такой поток событий, после которых мой разум немного помутнел, и расшатались нервы…Теперь, как и в прошлом, я слышу шум облаков, трущихся о воздух, и думаю о.… Никак не могу объять жизнь, что-то неуловимое постоянно ускользает и приходится вновь связывать отдельные истории в один черно- белый узор и выстраивать схемы взаимоотношений, чтобы опять приблизиться к иллюзии понимания мира, и уже в который раз вернуться к началу, усомнившись в своей правоте. Мысленно удаляюсь от того города, где когда-то солнце каждый день растворялось во мне, изменяя цвет глаз и волос. Чувствую, что все забываю, видно действительно психика нарушена.

Тогда я очень боялся заболеть душевным недугом, и этот страх сквозил во всех моих действиях и мыслях. Было что-то мучительно трогательное в этом. Что-то сродни самобичеванию и самоанализу возникало в самых непредсказуемых случаях и, собственно, это доставляло мне много хлопот и, проучившись, год в институте, а затем его бросив, я пристрастился к вину. Череда дней, погрязших в липких лапах бестий пьянства, сомнительные знакомые, вереница из непонятных образов и многое, что приводит к разговору со стенами, заставляли меня все дальше уходить от реальности. Я чувствовал какую-то тяжесть то ли от того, что не понимал, зачем я вернулся в Комбинат, то ли от муторного состояния неопределенности. К концу вторых суток я принял решение уйти домой, и начать новую жизнь. Но увы, все оставалось по-прежнему.

Прошло около года. Состояние мое говорило лишь о том, что дальнейшее подобное существование подорвет мое здоровье и возможно оставшуюся жизнь придется провести в каком-нибудь интернате. Собрав здравый смысл и всю силу воли, что тогда была в моем распоряжении, я отправился к врачу, который назначил мне курс лечения. Иногда кажется, что мы живем от одной болезни к другой или от одного поедания пищи к другому, но это ошибочно, потому что есть нечто, лежащее за пределами быта, которое постоянно вторгается в нашу жизнь, наполняя ее совершенно другим светом и смыслом.

Была грязная осень. Меня ничто не волновало и только тоска по тихим возлияниям, перемежалась с созерцанием того, что происходило за окном. Падающий снег успевал накапливаться подле медленно шествующих старушек, у которых нюх друг на друга.

Лечение сводилось к жесткой абстиненции причем, относящейся не только к алкоголю, но и вообще ко всему, что может каким-то образом удовлетворять человека (кроме физиологических потребностей). В связи с этим во мне вновь всплыла старая способность видеть второй слой мира, что лежит за проторенными дорогами. Зачем все время меня туда тянет, туда, где страшно и возникает множество непонятных ощущений, вовлекая в странный танец, состоящий из медленных покачиваний и замираний? Что может быть лучше безмятежного сна в открытом поле, где поют лишь птицы и шумит ветер?! Да, я просто заснул надолго, как потом оказалось, но не окончательно…

«…Сначала ему казалось, что кто-то смотрит на него, но позже, когда глаза привыкли к полумраку подвала, он понял, что это всего-навсего отблески посуды, аккуратно расставленной по криво навешанным полкам. В них было что-то живое, заставляющее насторожено смотреть, вглядываться, как будто после этого что-то проявится и станет более очевидным. Лиотто перешагнул через порог и вновь вышел наружу. Его породил этот Подвал и сейчас, все то, что наполняло его, состояло из образов того хлама и мусора, который жалко выкинуть, который воспринимался как нечто совершенно родное и привычное, находящееся в Подвале, не имеющего над собой Дома. Неизвестно было раньше над ним строение или нет, скорее всего, то, что стояло в нескольких десятков метров от него, и было его Домом, но непонятно, что помешало ему быть под ним сейчас… Лиотто пошатнулся и пошел вперёд.

Дом состоял из шести этажей, окна которых были обезображены полусгнившими балконами и разбитыми стеклами. Под крышей видимо располагался просторный чердак, а сама она была покрыта грязно красной черепицей и нанизана на бесчисленное количество труб, ряды которых тянулись и терялись вдали. Многие из их выбрасывали из себя зловонный разноцветный чад, распространяющийся над Пустыней как мягкое одеяло. Лиотто остановился и посмотрел наверх, кто-то медленно летел над Пустыней и время от времени выкрикивал междометие, похожее на: «УУХ», но более продолжительное и томное. Лиотто подумал, что все, что ему остается – это либо опять, как и десятки раз в прошлом, спрятаться в Подвале, либо решиться на то, чтобы зайти внутрь Дома или попытаться обойти его. Вылазка из подвала далась ему достаточно легко, он не волновался как обычно, не боялся неожиданностей и не представлял себе то, что может случится если … и наверно поэтому он решил все же обойти Дом. Повелитель мух говорил ему, что это единственное к чему должен стремиться человек, но стремление это должно быть как вздох, естественным и непорочным.