Андрей Ларин – Странствия Бревна или медитация европейца (страница 3)

В один прекрасный день, когда солнце сияло необычайно ярко, я понял, что нужно возвращаться в город. Бревно молчало уже двое суток и казалось, что все прошедшее было сном, если бы не те знания, которые прочно во мне укоренились, и самое важное – способность видеть мир таким, какой он есть на самом деле, без влияния собственной когнитивности. Как только у меня это начало получаться я подолгу забавлялся, в связи с чем бревно предупредило меня, что факт созерцания мира должен быть полностью осознанным и подчинен каким-то определенным целям, иначе может возникнуть угроза возникновения новой когнитивности, при чем эта новая когнитивность способна вытеснить старую и таким образом полностью изменить сознание далеко не в лучшую сторону. Собирая остатки недоеденной пищи в полотняной мешок, я посмотрел на трещину в стене и заметил еле различимое мерцанье, оно просто успокоило меня, и, взяв бревно подмышку я вышел наружу.

Как ни странно, но день уже клонился к концу. Громадные желтые кроны, колыхаясь, шелестели под напором слабого ветра. Я шел по просеке и через каких-то два-три часа уже перестал распознавать все вокруг, и только дорога перед моим взором светилась, также спокойно мерцая, как и видение в трещине стены. Можно было бы поговорить с собой, вспомнить вечные темы, но что-то упорно мешало и я, споткнувшись, забылся…

Очнулся в неопрятной комнате с грязными темно-зелеными шторами и стенами, облицованными белой плиткой. Это была больница…

Все тело было покалечено. Бревна я нигде не нашел. Прошло три дня. Кормили отвратительно. Пришлось какое-то время проваляться в постели, так как перелом ноги не давал передвигаться, но после того как нашелся старый костыль со странными и даже несколькими нецензурными надписями, я начал активно знакомится с местностью. Больница, как и все заведения такого толка, было полностью пропитано духом полного безразличия и какой-то шаблонностью. Все было под копирку, все имело свои ярлыки, даже дни протекали как-то по-особенному, одинаково. Казалось однообразие – это сама суть больницы, все больные должны были оставаться на своих местах, проходить процедуры, двигаться и дышать по давно принятым схемам. Вновь поступившие одевали бытие выписавшихся, про которых вообще никто никогда не вспоминал, и бесконечный круговорот однообразного шествия вокруг страданий продолжался.

Из окна палаты, где мне пришлось прибывать, открывался вид на соседнее крыло больничного дома. На карниз и подоконник одного из окон регулярно каждое утро высовывали полосатый ватный матрац, который был единственной примечательной деталью, так как остальные окна были почему-то закрыты и очень грязны и от того почти не выделялись на фоне стены.

Как только кости срослись я, взяв костыль, пошел домой. Квартира моя оказалось не такой запущенной как я предполагал, казалось, кто- то невидимый приходил сюда время от времени и заботливо убирался… Поспешно сняв тяжелые ботинки я улегся на заправленную кровать и стал обдумывать как жить дальше имея ВСЕ ЭТО. Через несколько минут сам не осознавая, как, я соскользнул… и стал безмятежно созерцать свободное течение энергии… сон длился недолго, но состояние легкости прошло и настало то, что сопутствует в жизни большинству людей – скука. Оказалось, что я потерял все. Никого не было вокруг, пустота меня не тяготила, а скорее мутила, как тошнота подбиралась к горлу и начинала свой мерзкий шепот. Через неделю, когда закончились все деньги и продукты, пришлось устроится на работу в школу плотником, благо что после такой практики в Комбинате любые работы с деревом мне не казались чем-то сложным. Итак, настало новое утро, и я отправился к своим стружкам и опилкам. Все что с меня требовали, сводилось к починке мебели и замене дверей и окон, когда их выбивали, поэтому, особо не утруждая себя, я ковырялся после уроков в каком-нибудь из многочисленных коридоров школы, изредка вглядываясь в мертвую фактуру дерева, которая рассказывала мне своё прошлое. Строение волокон уникально и, если течение энергии еще не совсем их покинуло, они могут преобразовать эту часть дерева в новый организм, но для этого было необходимо третье лицо, увы, которым я не являлся.

В этот день я пытался восстановить парту, которая развалилась на одном из уроков в кабинете географии. Сняв столешницу, я услышал скрип открывающейся двери.

- Добрый день.

- Здравствуйте, Ольга Николаевна.

- Вы намеренно не смазываете дверные петли?

- Да.

- Почему?

- Так каждая дверь имеет свой голос, лишнее отличие… и к тому же это станет воспоминанием детей… этот звук… разве это не красиво?

- Так вы сознательно формируете воспоминания, привнося в настоящее какие-то яркие запоминающиеся элементы?

- Разве это плохо?

- Нет, но в этом проглядывает навязывание другим своего внутреннего мира.

- В действиях любого человека это проглядывает.

- Да, вы правы. А знаете, эта парта настоящий раритет. Не понимаю, как она до сих пор сохранилась, но директор, при котором я начинала работать говорил, что она здесь еще с до революционных времен. Здесь всегда была школа или что-то вроде того.

- Да, она необычно выглядит.

- Мы за нее сажаем отличников, лучших учеников классов, а теперь она развалилась.

- Да, потока поддерживающего жизнь дерева уже нет…

- Вы это о чем?

- Не обращайте внимания.

В класс вошла дама средних лет и подросток, которого она держала за руку. Она робко поздоровалась.

- Извините, вы не могли бы присмотреть за сыном пока я хожу за Катериной в детский сад?

Ольга Николаевна, недоумевая, посмотрела на меня.

- Я не знаю этого мальчика… и вас тоже…, он из какого класса? И почему бы вам не сходить вместе с ним?.. Я вообще-то домой собиралась…

- Видите ли, мне нужно срочно, а Виктор мал чтобы быстро ходить, а мне еще Катю на танцы отвести надо.

- Я даже не знаю. А когда вы вернетесь?

Я поднялся на ноги и немного отошел от парты.

- Ольга Николаевна, идите, я посижу с ним, мне все равно сегодня долго копаться придется.

- Правда? – она облегченно посмотрела на меня.

Дама повернулась ко мне.

- Спасибо вам, я хотела попросить сторожа, но его почему-то нигде нет, и вся школа пуста.

- Неужели?

- Послушайте сами.

Я выглянул в темный коридор и, постояв, услышал только стук капель в туалете.

- Действительно!

- Когда я зашла в школу, Виктор сидел в раздевалке, и школа была пуста.

-…… .

- Я постараюсь поскорее. Еще раз спасибо.

- Да, я тоже пойду, до свидания.

Они вышли почти одновременно, оставив после себя необычную смесь из запахов духов. Виктор молча прошел ко мне и, повернув стул, сел напротив. Я посмотрел ему в глаза и увидел возрастные кольца, которые видны при спиле стволов деревьев и, взглянув на его лоб, обнаружил сеть вен, напоминающую рисунок коры. И после этого мне вспомнился мальчик, которого я видел во снах в маленьком охотничьем домике в Лесу.

- Ты меня вспомнил? – сказав это, он повернул голову к окну.

- Календафран? Как ты нашел меня… а твоя мама?

- Это часть меня. Разве ты не понял? Пойдем домой, похоже, время опять ускорилось и уже стало темнеть.

Задвинув инструменты под шкаф, я взял под мышку небольшое бревно уже потемневшего дерева и отправился домой.

Остальные дни до завершения этого круга тянулись как череда отдельных друг от друга мгновений, наполненных откровениями. Бревно я поставил около окна, как оно меня попросило. Календафран был задумчивым и печальным, что проявилось в окраске его среза…, мы тогда обменялись несколькими, как я тогда думал, ничего не значащими фразами, после чего он замолчал на несколько дней. Я все также ходил на работу, оставляя его одного возле окна, пока, наконец однажды ночью он не попросил меня зарыть его во влажной земле. Я долго отговаривал, но он был упрям и постоянно твердил об этом. Даже когда находился в школе, я слышал его просьбу. Поддавшись на его уговоры, я, взяв с собой лопату, уехал далеко за город. И вот то, что я тогда записал на диктофон:

«… земля забивалась в ботинки, и пришлось их снять. Не знаю, насколько у меня еще хватит сил, но он просит рыть глубже. Теперь это у меня получается только в полудремотном состоянии, когда, забывая об усталости можно насладиться простыми движениями, ведь что может сравниться с осознанным изменением реальности. Кажется, что котлован не становится ни глубже, ни шире, только гнетущее ощущение необходимости и противоречивость мыслей, заставляет меня продолжать это… Лопата понемногу стачивается, но все также охотно впивается в податливую землю. Когда она сточится совсем, то придется копать руками, и тогда я уже точно отсюда не смогу выбраться никогда. Сначала, когда я произносил себе это вслух, то было страшно, но почему-то пугала не смерть на дне в ближайшее время, а то, что нет возможности вымыть грязь из-под ногтей, обломанных и потрескавшихся. Землю все труднее выбрасывать за край и поэтому я просто стал ее есть, а то, что похоже на глину – леплю к стенам. Временами мне кажется, что я остываю от того, что земля отбирает от меня тепло, ведь пищи, то есть огрызка бревна темного дерева, непонятно каким образом сюда попавшего, становится все меньше и меньше. Что же делать, когда оно закончится совсем? Просто лечь? Нет, а как же Котлован?! Сегодня есть не буду, да и Солнце почти ушло за край, и скоро настанет тьма, слепая как заложенное окно…Дни проходят так быстро, что я не успеваю их подсчитать, хотя раньше, когда я начинал копать у меня это получалось.…Кажется, что то дерево, которое я ем, постепенно овладевает мной, вернее я становлюсь подобным ему, ведь боль в руках почти не чувствуется, пальцы становятся медлительными и прозрачными.………Все что я сейчас могу – это стоять, уперевшись о земную насыпь и внимать сокам, которые проникают в меня, это наполняет покоем и непередаваемым блаженством.…Наконец-то я стал деревом… Я – Великий Календофран…