Андрей Ларин – Странствия Бревна или медитация европейца (страница 2)

Однообразные дни сменяли друг друга, каждый вечер, потроша живот прошлому. Я редко встречался с многочисленными сотрудниками, так как расписание работы каждого было индивидуально и выстроено так, чтобы как можно меньшее число людей встречалось друг с другом. Мастерская, в которой приходилось пропадать почти десять часов, не имела окон и находилась на этаж ниже моей жилой комнаты. Задания по изготовлению боковин для различного вида кресел сначала меня забавляли, но спустя несколько недель я был просто полностью опустошен этой работой, и если бы не беседы с Апполинарием Федоровичем, неустанно объясняющим мне устройство мира и не прогулки по парку, в поисках необычайных находок, которые уже через неделю заполнили мою комнату, то наверняка я бы переехал обратно.

Спустя какое-то время меня перевели в другую мастерскую, где производили столешницы двое совершенно противоположных друг другу человека. Апполинарий Федорович пояснил, что специально с психологами выбирали антиподов, для создания качественных продуктов. Почти в каждом цехе, где производились те или иные деревянные элементы рабочие подбирались по какой-то непонятной сложной схеме, разработанной постоянно действующим отделом, отвечающим за психическую атмосферу в комбинате.

Долговязый Арсений ковырялся пальцем в носу и одновременно с этим старался понять вновь прибывший чертеж. Я посмотрел на лист и увидел очень посредственный рисунок очередной замысловатой столешницы. Казалось, что рисовал ребенок, но в нижнем углу красовалась подпись главного конструктора, утверждавшего все чертежи.

- Видишь, «психи» посоветовали КБ выполнять чертежи произвольно, теперь даже не знаю, что творится будет. Одно хорошо, что оставили строгие привязки посадочных мест и размеры.

- А чем объяснили?

- Сказали, что при чтении данных чертежей, у мастеров появится возможность заниматься сотворчеством и повысится производительность труда. А ты не ходил разве на последнее собрание?

- Меня не приглашали.

- Видимо, ты еще не посвящен…

При этих словах он как-то обмяк и потупился, а потом, спохватившись, продолжил:

- В общем, они приводили множество формул, рассматривали еще четыре параллельных пути с полной выкладкой, ну и сам знаешь, скучно все это. Управляющий все время мотал утвердительно головой, значит, придется делать по новым чертежам, так-то.

Второго мастера звали Петр. При первой встрече он молча написал свое имя на клочке бумаги и почти нехотя протянул его мне. Молчание для него было чем-то само собой разумеющимся, как созерцание любимого цветка или как занятия оздоровительными упражнениями. Его тучность не совсем согласовывалась с улыбчивым лицом и легкими движениями, но, спустя несколько дней знакомства я не мог себе его представить другим.

Постояв немного втроем вокруг чертежа, мы углубились в работу, как, впрочем, поступали еще два последующих месяца.

После, меня стали переводить из отдела в отдел через меньшие промежутки времени и, к концу осени я поработал везде кроме Конструкторского Бюро и Отдела, отвечающего за психическую атмосферу в комбинате. Этой процедуре подвергались все рабочие мастера, как я выяснил в процессе весьма скупого общения с местными. Многие упоминали о производственных собраниях и умолкали, когда я говорил, что не присутствовал на них. Из всего этого я понял, что существуют некие глобальные Сборища с непонятной для большинства собирающихся периодичностью, где для всех произносят речи несколько ответственных в комбинате лиц. При всем при том, каждый из присутствующих почему-то понимал всё изложенное по-своему, из-за чего процветали слухи, и собственно все разговоры в Комбинате, кроме производственных, сводились либо к сплетням, либо к тому, о чем говорили на Собраниях, причем каждый излагал свою версию, после чего начинались споры. Поэтому я старался отстраняться от таких бесед и часто молча, отходил в сторону, либо возвращался к работе в цеху.

Из моих наблюдений за происходящим получалось, что люди были посвящены во что-то и видимо меня готовили к тому же. Возможно, все беседы с управляющим были частью этой подготовки. Апполинарий Федорович на мой вопрос о странном общении сотрудников, объяснил мне, что сплетни эти не совсем обычные, они являются некой информацией, заключающей в себе не только то, что на первый взгляд кажется простыми пересудами и «промыванием косточек», но еще и указаниями по движению в сторону общности коллектива. А на вопросы, касающиеся собраний, он отвечал мне весьма уклончиво и сбивчиво, как будто сам мало что понимал в этом. Шли дни, и в очередное ничем не примечательное утро меня пригласили в кабинет Апполинария Федоровича, где я застал целую комиссию. Меня усадили в конце стола и долго разговаривали со мной на различные темы. Если отстраниться, то можно было бы подумать, что это группа пятилетних малышей, которым не терпится узнать обо всем и сейчас же. Через некоторое время характер беседы изменился. Начался допрос, в прямом смысле этого слова. Эта многочисленная группа лиц, до сих пор мне незнакомая, которая меня весьма смущала, задавала прямые и бесстыдные вопросы и ждала таких же прямых и коротких ответов. Я мучился, покрывался потом, краснел, но почему-то отвечал. Прошла, наверное, вечность, после чего я, наконец, был впущен в Зал, где мне вручили толстую красивую брошюру, в которой излагалась вся идеология Комбината. В завершении этого дня мне присвоили звание старшего плотника и отпустили в свою комнату для изучения Кодекса, на титульном листе которого красовались слова: «Творение Пустоты – это акт движения к Пустоте» …

После того, как с трудом одолел это чтиво, я ушел, просто собрал вещи и ушел. Меня никто не останавливал, не пытался убедить остаться, всё вокруг, как и прежде шло своим чередом. Прочитанное потрясло меня, не буду ничего излагать из написанного, так как я связан клятвой, но то, во что я был посвящен, смело все мои старые представления и воззрения. В последствии я понял, что это был первый посыл, который брошюра дает прочитавшему ее. Она что-то незаметно меняет в человеке, «раскрывает» его для одного и наглухо «закрывает» для другого, то, что происходит с человеком похоже на какую-то глобальную перестройку, возникает Свобода, которая вместе с собой приносит и понятие об ответственности. Тогда я не знал хорошо это или плохо, я просто был бесповоротно вовлечен в это. Вторым и последним посылом брошюры было то, что можно назвать умственным, ментальным зноем, когда все упорядочившиеся мысли начинали перетекать одна в другую, создавая такую обобщенность, от которой шли мурашки по коже.

Лес все никак не кончался. Дождь и ветер вымотали меня и мои волосы, но, вспоминая, как вдыхал «стеклянный запах» (то есть, читал Кодекс), я продолжал идти дальше. Просека наконец полностью потерялась в лесу и пришлось пробираться, царапая щеки и руки. Я знал, что, двигаясь строго на север, набреду на заброшенный охотничий дом. Приятное ожидание тепла и сухости наполняло меня силами и непонятными чувствами, и уже почти волоча за собой сумку, я увидел домик.

Забравшись внутрь, я снял намокшую одежду и, замотавшись в темное клетчатое одеяло, улегся на высоких нарах, и необычайно быстро провалился в сон.

Утро пробудило только мою голову. Все остальное тело ломило и ныло от вчерашнего нервного похода. Повернувшись, я увидел, что рядом со мной лежит небольшое бревно очень светлого дерева. Приподнявшись и повертев его в руках, я так и не понял, что это за дерево, хотя теперь мои знания о древесине были весьма полными. Солнце цедило скупые лучи сквозь запыленное изнутри окно. Они так ложились на пол, что вокруг создавалась атмосфера безмятежности и от этого глаза теряли резкость, и вновь хотелось спать. Пылинки мирно кружили в этом свете, исчезая за границами лучей, но на их месте неизменно возникали новые и все повторялось, пока я не закрыл глаза.

- Ты так давно не был в забытьи?

Голос был мягким и спокойным я даже не испугался, казалось, он раздался у меня внутри.

- Кто здесь? – киношная фраза, но это единственное что пришло на ум.

- Я то, что осталось от дерева Календафран. Бревно по-прежнему лежало подле меня. Куда я его положил после осмотра.

– Не бойся, это не я разговариваю.

- А кто?

- Довольно сложно сформулировать… я вызываю у тебя способность разговаривать с Миром, если хочешь. Эти понятия не объясняются, они естественны и изначальны, поэтому довольствуйся пока этим объяснением, потом необходимость в нем отпадет сама собой.

- Почему?

- Ты развиваешься, и это нормально так сказать. Твои стремления пока неопределенны, они не проявились в тебе. Мне сложно говорить, строить фразы, прошлое мое существование не подразумевало под собой такую форму активности. Нечто подобное общению между деревьями существует, но это что-то более полное и всеобъемлющее, вибрации, только не физические, корней и ветвей создают такие картины, которые несут в себе объективную информацию. Деревья, таким образом, воспринимают то, что им передают без примеси собственного субъективизма.

Я поставил бревно в угол, так как оно попросило меня об этом и подолгу, целыми днями беседовал с ним о многом. А иногда ставил его возле окна, и мы просто смотрели, как начинается закат или как дождь омывает почти голые ветви леса. В этом году осень затянулась, и стояли удивительно теплые дни. Песчаные просеки просохли на солнце и наши прогулки по ним сопровождались необычайно красивыми клубами пыли. Бревно научило меня слушать землю и насыщаться малым, но главное я научился дышать, и уже спустя каких-то несколько часов после того как я проникся естественными телодвижениями, у меня прошло множество болячек и появилась необычайная легкость, о которой я только читал в книгах. Иногда засыпая и бросая последний взгляд на бревно, стоящее в углу я видел неясные черты мальчика очень серьезного с закрытыми глазами, крепко обхватившего самого себя за плечи. Я окликал его, но в те моменты он был далек от меня, слишком далек, чтобы ответить.