Андрей Ларин – Собрание малой прозы (страница 9)
Тут за стенкой в кухне послышались голоса бабушки и мамы:
– Светка, посмотри, каким он стал. Ну словно дурачок ходит и улыбается. Уже почитай год так. Может, его к батюшке сводить? А то, не ровен час, и рот начнёт невпопад открывать, и слюну пускать будет на брюки. Светка, что делать-то будем? Вижу, ненормальный он стал, как есть идиотиком сделается!
– Мам, да брось ты, всё с ним нормально! Учится он замечательно, на собраниях его хвалят, в пример всем ставят…
– Так у него ни друзей, ни подружек, один как перст! Всё книжки свои читает!
– А он не слышит?
– Да спит, поди, уже времени столько. Что делать-то?
– Ма, я не вижу никаких проблем. Ну мечтательный мальчик. Может, он как Байрон или Пушкин, одинокий поэт, чистый душой и помыслами. Ну у всех же своя жизнь. Он хорошо развивается, в меру ест, в соревнованиях спортивных участвует. Что ещё нужно?! Надо не мешать ему жить, вот и всё.
– Может, это всё оттого, что Вадик от тебя ушёл? Может, Витенька переживает так?
– Мам, давай не будем об этом…
В эту ночь Витя не помнил своих вращений. Что-то в нём поменялось. Закрыв глаза, он быстро провалился в небытие.
А скоро вновь должно было начаться лето и долгожданные каникулы. Когда всё время принадлежит только тебе и ничто не мешает кружиться осознанно. Но в последнюю неделю учёбы всё омрачило очередное столкновение с Большаковым. К концу года он стал полностью соответствовать своей фамилии. Женька вытянулся на целых пять сантиметров и располнел. Его живот, как и у весёлого божка Хотея, грозно выпячивался вперёд, словно воздушный шарик, засунутый под рубашку. На этот раз дрались они один на один. В первую же минуту Вите рассекли губу и больно ударили по носу. А потом от очередного удара он увидел звёздочки и рухнул на землю. Двое зевак, сплюнув, сказали, что он слабак, и все, кроме поверженного Виктора, разошлись восвояси.
– Вот, блин, толстый утырок, ушлёпок дебильный! Вот возьму и остановлю всё!
Но тут у него в голове понеслось и прочее: «А если всё остановить, то и мамы, и бабушки не станет, никого и ничего не будет на свете, да и света самого не будет, наверно! Нет, нужно всё продолжать! А Большаков, ну, что поделать, пусть себе живёт». От этих мыслей и своего могущества Витюша немного повеселел и, отряхнувшись, медленно пошёл домой.
Всё было вроде бы как всегда, но что-то внутри у него, на заднем плане, зудело. Что-то или, вернее, кто-то хотел сообщить ему нечто важное. Вслушиваясь в себя, он понял, что обида не отпускает его, ненаказанная несправедливость гложет. Ведь как всё произошло: он просто выходил из раздевалки и нечаянно задел сумкой с обувью этого монстра Женьку и даже извинился. Но нет, тот сказал, что этого так не оставит, и они пошли драться за гаражи.
Дома Витюша, не пообедав, закинул портфель под стол и улёгся в постель. Мама была ещё на работе, а бабушка, наверно, ходила по магазинам с Зоей Семёновной. И тут он закружился вовсю. Глаза закрылись сами собой, и он попал в пустоту, где в центре был только он один и продолжал своё теловращение. И это уже было даже не тело, а какой-то шар, что-то сверхживое и священное. А потом этот шар-Виктор столкнулся с ещё каким-то шаром, и они разлетелись в разные стороны. И летели они долго в этой пустоте, и казалось, что полёту их не будет конца.
Мама Вити, Светлана Игоревна Хлебцева, зашла в комнату к сыну и застала его сидящим на кровати с открытыми остекленевшими глазами, смотрящими в зеркальную дверцу платяного шкафа.
– Витя! Сыночек, что с тобой?!
Она присела к нему и обняла. Виктор не двигался и ни на что не реагировал. Светлана Игоревна пробовала раскачать его, но всё было тщетно. В комнату вошла бабушка и, посмотрев на внука, пошла звонить в скорую. И в тот момент, когда Витюшу выносили из подъезда, его полёт остановился. Теперь он молча стоял в пустоте и смотрел на своего двойника, который, в свою очередь, смотрел на него.
Виктор лежал в палате в глубоком забытьи. Кома длилась уже неделю, и все попытки врачей вывести его из неё были безуспешными.
Копия Вити протянула руку и потрогала его.
– Ты такой же тёплый, как и я. А ты кто?
– Не знаю, наверно, я Бог.
– Нет, ты точно не можешь быть Богом!
– Почему? Я вращаю этот мир, и потому он существует.
– На самом деле все вращают этот мир, просто не все это понимают. Тебе удалось это осознать – вот и всё. Так кто же ты?
– Я Витя… А кто же тогда Бог?
– Бог существует только тогда, когда человек открывает глаза… Бог – это миг проявления жизни. Миг есть, и его нет одновременно.
– Ну ведь кто-то же проявляет этот миг, кто-то же за это ответственен?
– Вопрос неправильный. Нет того, кто проявляет его. Я же уже говорил, что миг есть и его нет, и проявляет он сам себя.
– Как так может быть?
– Не знаю…
– А ты кто?
– А меня нет, разве ты этого ещё не понял? Крути дальше свою жизнь, я пошёл.
И когда этот некто, так похожий на Витю, отвернулся, глаза открылись. Виктор смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти ничего не было. Руки слабо ощупали затёкшее тело и попытались откинуть одеяло. После нескольких попыток им удалось его стащить до середины.
За окном вставало солнце, и его лучи уже упали на пол, просочившись между щелями в жалюзи. День упрямо двигался вперёд, и каждый невольно способствовал этому, кружась вокруг себя в бесконечном танце жизни.
Банка с фиолетовой крышкой
Откуда появилась у нас эта банка никто уже не вспомнит. Наверно она перешла к нашей семье вместе с этой квартирой, в которой живет уже четвертое поколение Астафьевых. Банка внешне ничем не примечательна, за исключением того, что имеет фиолетовую крышку. И цвет этот такой теплый печальный, как летняя ночь. Да, и еще, эта банка необычайно тяжелая, почти не подъемная. Видимо по этой причине она неизменно стоит в одном и том же месте, в нижнем ящике старого буфета. Достаточно открыть скрипучую дверь с темным деревянным фасадом, в котором угадываются разные лица и сразу можно увидеть ее. Стеклянная поверхность покрыта какой-то густой иссиня-чёрной краской, которая, кажется, впитывает в себя все подряд и запахи, и свет, и счастье. Прям черная дыра, да и только.
Раннее утро, почти ночь, за окном гудит просыпающийся город. Я сижу и без всяких мыслей смотрю на ограду и кладбищенские березы, которые карябают тонкими лысыми ветками унылое беззвездное небо. Фонари освещают пустынную улицу и начинает казаться, что солнце уже никогда не взойдет. Банка абсолютно бесполезна, но никто ее не выкидывает и не потому, что лень, а потому что там, по поверью нашей семьи находится ангел. Кто и когда его туда посадил неизвестно. Я встал и подошел к буфету. Дверца сама отворилась, видимо от того, что я своим весом искривил половицы и буфет перекосило. Повизгивающий звук утонул в тишине, и я опять вижу эту фиолетовую крышку. Ух, сколько раз в детстве я хотел открыть ее, но всякий раз не решался. А сейчас желания не было, но отчего-то я все-таки решился. Встав на колени, я приблизил свое ухо, а потом и совсем прижал его к холодному крашенному стеклу. Так же я поступал и десятилетним, и пятнадцатилетним вот и сейчас, когда мне стукнуло тридцать три я вжался в нее и слушал, слушал. Сейчас, как и в прошлом мне показалось что там кто-то ворочается и еле слышно кряхтит. Опять представилась уютная нора под могучим кряжистым дубом, в которой живет кто-то не ведомый и очень добрый. Вот сейчас он наверно спит в своей маленькой кроватке, укрытый теплым желтым одеялом, а голова его утопает в мягкой пуховой подушке… Я отстранился и попробовал в который раз сдвинуть банку. Но, как всегда, она не поддалась. Видимо невидимые стеклянные корни проросли глубоко в буфет и теперь сделать это будет уже невозможно никогда. Я стал возиться с крышкой. Страха не было, но не было и любопытства. Я просто методично пробовал ее открыть то с одного края, то с другого. Потом стал ее вертеть в разные стороны и спустя минут пятнадцать она поддалась. Нащупав слева от себя ложку, я воткнул ее в образовавшуюся щель и рванул вниз. Что-то хрустнуло, и фиолетовая крышка гулко упала на пол. Из банки потянуло холодом. Потом оттуда лениво выплыло белое облачко и повисев надо мной медленно растворилось в воздухе. И тут что-то со мной начало происходить. Почему-то стало нестерпимо жарко, пот градом полился на глаза, а еще сами собой закрылись глаза и полились слезы. Это были слезы облегчения. Как будто все грехи смывались ими, и я становился чистым. Как оказалось в последствии в это же время все люди земли обливались слезами испытывая такие же или очень похожие чувства. Когда рыдания прошли я закрыл банку и затворил дверь буфета.
Время близилось к полудню. Я взял банку, которая стала легкой и посмотрел в окно. Солнце залило светом все кладбище и серые вороны многоголосно перепирались меж собой. Собравшись, я вышел, прихватив с собою банку. Проходя мимо песочницы, приметил поблескивающий металлический совочек в песочнице и осмотревшись по сторонам быстро сунул его в карман куртки. Миновав дом и улицу, я пролез в дыру в заборе и оказался на кладбище. Трава все еще была влажной, добравшись до ближайшей тропинки увидел, что полностью вымок по колено. Наобум свернув направо, я углубился в тенистый уголок и выбрав место стал копать. Совочек славно вгрызался в грунт выуживая вместе с черноземом старую листву, червей и мусор. Спустя минут пятнадцать удалось выкопать приличную ямку. Я погрузил в нее банку и стал все закидывать землей. Закончив, отряхнулся, но это не помогло избавиться от земельной черноты на рукавах, под ногтями тоже теперь образовались черные полумесяцы. Боковым зрением заметил мерное движение. Оглянувшись, увидел, как какой-то мужчина в черном не по сезону теплом пальто медленно вышагивает по тропинке. Не знаю по какой причине, но я пошел за ним. Ветер растрепал мои волосы, но на незнакомца он похоже не действовал. Его прилизанные темные пряди оставались неизменными на протяжении всего нашего совместного пути. Вскоре я стал замечать, что могилы закончились и мы углубились в лес, хотя, судя по всему, кладбище должно было уже закончиться и должна была начаться проезжая часть, за которой вновь продолжался город. Но нет, вместо этого мы были в лесу. Единственная хожая часть, по которой мы двигались, была узкой и время от времени прерывалась глубокими провалами, в которые отчего-то страшно было заглядывать. Я стал оглядываться, пытаясь понять, насколько далеко мы ушли. В очередной раз оглянувшись я потом не увидел впереди никого. Незнакомец в черном пальто исчез, словно его и не было. Да, еще было странным то, что он при ходьбе не издавал обычных при этом звуков. От меня же во все стороны неслись хрусты, не громкий топот, а порой чертыханье. Я остановился и прислушался. Звенящая тишина, как перед сном в постели застрекотала в ушах. Попробовал идти назад, но спустя примерно тоже время что и двигался вперед я так и не достиг кладбища. Помимо этого, дорожка теперь изобиловала разветвлениями. В общем я заблудился. Поразмыслив, решил придерживаться случайного выбора пути, надеясь, что это мне поможет. Но как только я вновь двинулся начло происходить невообразимое. Сначала сильно потемнело небо, она стало густо лиловым с грузными синими облаками. Потом поднялся сильный ветер, который стал гнать меня не давая опомниться. Затем мне показалось, что какие-то огромные ладони подгоняют меня вперёд. И длилось это до тех пор, пока я не упал в глубокую яму. Сильно ударившись, я чуть не заплакал от боли и стал растирать колени. Ощупав дно ямы, с недоумением отметил ее гладкую стеклянную поверхность. А потом, о ужас, эти призрачные ладони стали закрывать надо мной фиолетовую крышку. Я оказался в той самой банке из нашего буфета! Но одновременно с этим я был и во втором месте! Пробираясь через заросли какого-то колючего кустарника мне наконец-то удалось выбраться на тропу, ведущую к кладбищу, кресты которого уже маячили вдали. Я бежал изо всех сил, я бежал от себя, от ужасной банки в которой был заперт и от того, кто меня туда заманил. Пришел домой я грязный и в изорванной одежде. Наскоро помывшись, я забрался в постель и укрылся с головой одеялом.