Андрей Лапа – DSS: Кодекс Гоцмана. Книга первая (страница 2)

Инструктор, старый мичман с лицом, напоминающим подошву сапога, орал над ухом: – Гоцман, не дрейфь! Это тебе не в ванне с уточкой плескаться! Сейчас узнаешь, почем фунт лиха на грунте!

Когда на плечи Богдана опустили тяжелую медную манишку, а затем, после трех гулких ударов по шлему, закрутили те самые три болта, мир сузился до размеров иллюминатора. Внутри шлема запахло тальком, старой резиной и чем-то еще – специфическим ароматом замкнутого пространства, который моряки называют «духом отсека».

– Пошел! – рявкнул телефон в шлеме.

Богдан шагнул с трапа. Вода приняла его неласково, обжав костюм холодными тисками. Но как только он ушел с головой, страх, терзавший его на палубе, мгновенно испарился. Его место занял дикий, первобытный восторг.

Он падал в зеленую муть, слыша только хриплое дыхание в шлеме и свист воздуха, подаваемого по шлангу. Когда свинцовые боты коснулись грунта, Богдан замер. Вокруг него был другой мир – мир тишины и огромного давления, где человек – лишь гость, живущий по милости воздушного насоса.

– Гоцман, ты там не уснул?! – прохрипел мичман. – Доложи обстановку!

Богдан прижал палец к тангенте связи, но слова застряли в горле. Он смотрел, как в свете фонаря колышутся водоросли, похожие на волосы утопленниц, и как мимо проплывает шальная балтийская камбала.

– Я на грунте, – выдохнул он. – Видимость три метра. Чувствую себя… дома.

– Ишь ты, поэт нашелся, – буркнул инструктор, но в голосе его проскользнуло одобрение.

В тот день Богдан понял: там, наверху, может быть инфляция, развал страны, дикие шутки Димона и мамины слезы. Но здесь, на глубине, всё честно. Здесь есть только ты, твой страх и запас воздуха. Dum spiro spero здесь звучало не как девиз, а как физиологическая необходимость.

Когда его подняли и отвинтили шлем, Богдан жадно вдохнул свежий морской воздух. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском.

Глава 4

Вечером того же дня Богдан, еще чувствуя на плечах фантомную тяжесть медной манишки, сидел в баре «Якорь» на углу 8-й линии и Большого проспекта Васильевского острова. Это было место намоленное: стены, пропитанные табачным дымом и морскими байками, видели столько будущих адмиралов в состоянии «нестояния», что могли бы написать учебник по военно-морской психологии.

Дима уже ждал его за угловым столиком, нетерпеливо постукивая пальцами по липкой поверхности столешницы.

– Богданчик, я тебя умоляю! – воскликнул Дима, как только Гоцман опустился на стул. – Ты молчишь уже пять минут, а у тебя в глазах отражается Атлантический океан вместе со всеми его селедками. Ну, рассказывай! Как оно там, в этой консервной банке с иллюминатором?

Богдан сделал долгий глоток холодного пива. Перед глазами всё еще стояла зеленая муть Балтики. – Дима, это не передать. Когда тебе на голову навинчивают шлем, ты перестаешь быть человеком. Ты становишься частью моря. Глухо, давит со всех сторон, и только свист воздуха в ушах.

– И что, никакой паники? – Дима прищурился. – Я бы на твоем месте уже через три секунды начал подавать сигналы SOS азбукой Морзе с помощью собственных зубов.

– Сначала было не по себе, – признался Богдан, глядя на пену в бокале. – А потом… я коснулся грунта. Свинцовые боты ушли в ил, и я понял: там всё честно. Там нет этой городской суеты, нет политики, нет вранья. Есть только ты и твой запас воздуха. Это… это был восторг, Димон. Чистый, как спирт. Я как будто заново родился. Dum spiro spero, понимаешь? Там это чувствуешь каждой клеткой.

– Ой, вэй, – вздохнул Дима. – Ты теперь окончательно больной на всю голову своим подплавом. Пока нормальные люди ищут счастье в судах, деньгах или, на худой конец, в глубоком декольте Леночки из педвуза, ты решил искать его на дне Маркизовой лужи. Не расчесывай мне нервы, Гоцман! Если ты там найдешь золото Колчака, обещай, что первым делом мы купим этот бар и заменим здесь пиво на что-нибудь приличное!

Богдан рассмеялся – впервые за долгое время легко и открыто. Он еще не знал, что в Александрии он вспомнит этот разговор в «Якоре», когда на дне настоящей морской впадины найдет не золото Колчака, а нечто гораздо более опасное.

Вечер в баре был в самом разгаре. Стены, увешанные морскими картами и фотографиями судов, казалось, сами источали запах штормов и дешевого табака. Богдан сидел за тяжелым дубовым столом, всё ещё ощущая в ушах звон от давления и хриплый голос инструктора в телефоне шлема.

Дима, сияющий как медный таз, уже успел заказать два «ерша» и тарелку сухариков, которые по твердости могли соперничать с обшивкой подлодки.

– Богданчик, я тебя умоляю, не делай такое лицо, будто ты только что съел живьем капитана Немо! – Дима вальяжно откинулся на спинку стула. – Ты совершил подвиг, ты коснулся дна и вернулся, не потеряв по дороге ни совести, ни плавок. Это нужно отметить так, чтобы даже у памятника Крузенштерну развязался узел на галстуке!

И тут двери «Якоря» распахнулись, впуская порцию холодного питерского воздуха и… их.

Появление девушек было эффектным, как выход авианосца из тумана. Дима, который «в тайне» всё организовал, подмигнул Богдану и расплылся в улыбке.

Первой шла Виктория – яркая, с копной рыжих волос и взглядом, который обещал либо страстный роман, либо пожизненное заключение в её капризах. Она не вошла, а вплыла, мгновенно оценив обстановку и количество свободных стульев.

Следом за ней, чуть медленнее, шла Надежда. На ней было простое пальто и серый шарф, который подчеркивал бледность кожи и удивительную глубину темных глаз. Пока Виктория громко цокала каблуками и стреляла глазами по сторонам, Надежда смотрела прямо на Богдана. Тихо, изучающе, будто видела его насквозь – вместе с курсантскими погонами и той соленой пылью, что еще не выветрилась из волос.

– Дамы! – Дима вскочил, едва не опрокинув пиво. – Познакомьтесь с этим суровым морским волком! Это Богдан. Он сегодня впервые надел «трехболтовку» и узнал, что на дне Невы живут не только раки, но и истина! А это Виктория – будущая прима всех подмостков, и Надежда – ангел милосердия, обучающийся в Первом меде.

Виктория тут же принялась щебетать, подсаживаясь к Диме и забирая всё внимание на себя. А Надежда села напротив Богдана.

– Дима сказал, ты сегодня спускался под воду? – её голос был мягким, контрастируя с общим гулом бара. – По-настоящему?

Богдан посмотрел на неё, и вдруг вся суета «Якоря» – крики за соседним столом, звон бокалов, запах жареной мойвы – отошла на второй план. – Да. В первый раз в тяжелом снаряжении. Пятьдесят килограммов меди и свинца на плечах.

– И как там? – Надежда чуть подалась вперед, не обращая внимания на Викторию, которая уже вовсю смеялась над очередной шуткой Димы про одесскую таможню. – Страшно было?

– Поначалу – да, – признался Богдан, удивляясь собственной откровенности. – А потом… там тишина. Наверху всё кричит, бежит куда-то, а там – покой. Если честно, Надежда, мне там понравилось больше, чем здесь, на берегу. Там всё понятно. Есть ты и твой шланг с воздухом. Если он целый – ты живешь. Если нет – никакие шутки не помогут.

– Ты максималист, Богдан, – Надежда грустно улыбнулась и коснулась его руки. Её пальцы были прохладными, но от этого прикосновения по спине Богдана пробежал разряд, покруче любого кессонного шока. – Но ты знаешь, в медицине так же. Либо сердце бьется, либо нет. Остальное – лирика. Пока дышишь – надеюсь, так?

Богдан замер. – Ты откуда знаешь? В меде хорошо преподают латынь?

– Нет, – она покачала головой. – Просто я вижу, как ты на этот стакан смотришь. Как на иллюминатор. Ты уже там, в своей бездне. Не уходи туда совсем, ладно? Оставь нам немного воздуха здесь.

В этот момент Дима, заметивший эту искру, громко прошептал: – Богданчик, я тебя умоляю! Не строй из себя Ихтиандра в депрессии! Надежда пришла спасать твою грешную душу, а ты её грузишь глубиной! Вика, посмотри на них: они уже делят одну надежду на двоих, а мы еще даже не заказали вторую порцию гренок!

Богдан не ответил. Он смотрел в глаза Надежды и чувствовал, что под ногами больше нет твердого пола «Якоря». Он снова падал в бездну, но на этот раз – в самую прекрасную бездну в его жизни.

Глава5

Шли годы. Питер девяностых менялся на глазах: из обшарпанного города-музея он превращался в поле боя, где на одном углу продавали беляши, а на другом – целые заводы.

Богдан и Надежда стали той самой парой, на которую в «Десятке» смотрели с завистью и уважением. Она ждала его из коротких учебных походов, принося на пирс термосы с горячим чаем и конспекты по анатомии. Богдан же, вопреки своему ершистому характеру, в учебе стал напоминать ледокол. Он знал: чтобы быть с Надей, чтобы обеспечить ей ту жизнь, которую она заслуживает, он должен быть не просто офицером, а лучшим из лучших.

Они строили планы – наивные и грандиозные, как и положено в двадцать лет. Маленькая квартирка на Васильевском, лето у моря, и обязательно – собака, большая и глупая, которая будет встречать его со службы. Надежда видела в нем скалу, а Богдан в ней – тот самый маяк, ради которого стоило выплывать из любой тьмы.

Дмитрий Исаакович в это время осваивал совсем другие глубины. Его юридический талант в сочетании с одесской изворотливостью оказался идеальным инструментом для эпохи первичного накопления капитала. Пока Богдан изучал устройство ядерного реактора, Дима изучал дыры в законодательстве и устройство сознания новых хозяев жизни.