Андрей Ланиус – Самая большая радость для мужчин (страница 4)
Уехал Есугэй-багатур по срочным делам, а на обратном пути, когда он возвращался справить свадьбу сына и Бортэ, враги отравили его, подмешав ему яд в кумыс.
****
Где-то рядом, на кухне наверное, капли воды ударялись о дно раковины через равные промежутки времени, точно кто-то вбивал деревянные гвозди в его дремавший мозг.
Нужно встать и прикрутить кран.
Мужские голоса.
- Спит?
- Глаза закрыты.
- Сестра говорила, он в газете работает.
- Тебе говорит что-нибудь фамилия Коробкин?
- Коробкин? Не помню, что-то знакомое…Начальник какой-то?
- Послушай, Бабаев! Ты какие книжки прочитал за свою жизнь, кроме школьной программы?
- Нет, я неграмотный!
- Вячеслав Коробкин, это писатель и журналист.
Писатель? Врешь! Никогда не видел живого писателя. А что он написал?
« Ну, вот, - подумал с тоской Коробкин.- Нашли наверное, в кармане членский билет , командировочное удостоверение…»
Он вспомнил, что в портфеле лежала его книжка «Нить Ариадны», которую он купил в районном магазине. Конечно, по этой книге они и узнали о его профессии.
Прежде чем сознание снова покинуло его, Коробкин успел подумать о Баларгимове. Надо спросить, как он себя чувствует и куда его положили.
Нужно встать. Неужели никто не слышит, что кран плохо прикручен?
Коробкин изо всех сил старался вспомнить, где он находится, что же произошло?
Голова начинала раскалываться от этих монотонных тупых ударов.
Нет, надо все же встать. Резко, как он это обычно делает, когда просыпается по утрам и долго не решается подняться с потели.
А ну-ка, парни!
В ту же секунду тысячи тончайших иголок впились ему в тело и пригвоздили к кровати. Коробкин застонал, попытался открыть глаза.
Свет.
****
Открылась дверь и в палату вошел Тихомиров. Он был опытный хирург, главный врач больницы, на операции к нему приезжали даже из столичных клиник. Его операции послужили практическим материалом не для одной кандидатской диссертацией. Всем было известно, что при желании Тихомиров давно бы мог стать профессором и даже академиком, его не один раз приглашали в столицу возглавить кафедру в институте, но он отказывался. А в круге близких Тихомиров признавался, что по настоящему хирургом его сделала война, когда не было времени для страха, для сомнения. На фронте он оперировал ежедневно столько, сколько сегодня иной хирург делает в месяц. Трудно представить, как человек может выдержать такое напряжение, а он выдержал. И проклятие в свой адрес, когда резал по живому, отнимал изуродованные конечности без всякого наркоза. И ругань, и смерть. И лица умерших будоражили память. Вот вваливается к нему в палату полевого госпиталя лейтенант, в первом же бою ему раздробило обе ноги, но он сам дополз до медсанбата и с надеждой смотрел в глаза доктору. А Тихомиров молчал и отводил глаза. Лейтенант умер. Как и тот солдат, который руками прижимал свои внутренности и что-то говорил, но смерть уже наложила на его лицо свою печать.
За годы войны Тихомиров научился видеть и чувствовать ее присутствие, распознать ее ледяную метку на обреченных больных, и опять, как много лет назад он язык отказывался повиноваться ему, не в силах он произносить казенные слова утешения.
Тихомиров без колебания вступил в изнурительную многочасовую борьбу со Смертью и вернул к жизнь своего пациента, молодого писателя и журналиста. Утром пациент открыл глаза.
Теперь дело за организмом, вступившим в генеральную битву за жизнь.
В палате, кроме Коробкина, была еще два пациента. Голоса этих людей слышал Коробкин в полузабытье.
Один носил гордую фамилию Бабаев, другой - Ложкин.
Бабаев держал дома несколько коров и жеребенка. И однажды, когда он нес ведро с водой, чтобы напоить коров, жеребенок неожиданно лягнул его и попал в пах. Было больно! Очень! Когда Бабаева в тяжелом состоянии привезли в больницу, в операционной выяснили, что у него еще и перитонит – гнойный аппендицит.
У Ложкина была повреждена грудь. Он попал в аварию… во время полета на дельтоплане. Неудачно приземлился.
Тихомиров подошел к Ложкину, проверил гипс на груди:
- Как дела, пилот? Не давит? Не болит?
- Нет. На мне как на кошке…
- Еще полетите?
- А как же?! Ребята уже восстановили мой дельтоплан. Хочу моторчик к дельтоплану приспособить. В «Мотор ревю» читал, что чехи уже приспособили для это цели мопедовский мотор.
- Второй раз не приму, - пошутил Тихомиров.
- А я второй раз не разобьюсь больше!
- А у вас как дела?- повернулся к Коробкину Тихомиров.
- Спасибо, доктор, - едва пробормотал писатель.
- Температура?
- Тридцать семь и четыре, - ответила медсестра.
Тихомиров осмотрел шов на груди.
- Болит?
Коробкин слегка качнул головой.
- Ничего, - успокоил его Тихомиров. – Мне принесли вашу книгу. Во время чтения у меня возникли несколько вопросов.
- Я вас слушаю, доктор.
- Прямо сейчас?
-Давайте, доктор! Чего тянуть?
-Ну что ж…
Доктор задумался, вспоминая прочитанное и собираясь с мыслями.
Заговори медленно:
- Книга ваша написано человеком откровенно неравнодушным, достаточно способным. Вы можете установить точный диагноз болезни, ваша экспрессия заражает. Говорите, разоблачаете опасную болезнь сегодняшнего дня – накопительство, очковтирательство, бюрократизм и взяточничество.
- Почти по Ленину , - раздался голос Ложкина.
- Что вы сказали? Обернулся к Ложкину Тихомиров.
- Все правильно, - сказал Коробкин. – Еще Владимир Ильич говорил, что три врага угрожают Советской Власти: это бюрократизм, комчванство и взяточничество.
- И вы верите в то, что это зло искоренимо?
- Верю .
- Более шестидесяти лет борется с этими негативными явлениями нашей жизни Советская Власть, органы прокуратуры, правопорядка. И, как мне известно, настроены не так , как вы!
- И все же я верю в лучшее, что заложено в человек, - сказал Коробкин. – Иначе быть не должно, и за это лучшее мы обязаны бороться. Если человек богат духовно, если он воспринимает и чувствует красоту, гармонию, оттенки красок, такой человек неподвластен коррозии. За такого человека и стоит ломать копья.
- Вы мне напоминаете славного Дон Кихота, - проговорил доктор. – И, наверное, это очень хорошо, что среди нас есть такие люди, которые обладают чуткой душой и сердцем. Очень хорошо.