Коробкин только улыбнулся в ответ.
-
Выздоравливайте!- попрощался главный врач и покинул палату.
- А вы правда писатель?
Бабаев недоверчиво смотрел на Коробкина. Ложкин тоже
повернулся вполоборота и поднял голову.
« Какой я писатель! Одна повесть, несколько рассказов и
сразу писатель!»- Хотел ответить Коробкин, но почувствовал, что снова падает
куда-то вниз. И вместе с падением в груди стала подниматься легкая тошнота, как
в самолете, когда он проваливается в воздушные ямы…
****
Одна повесть и несколько рассказов – это конечно не все,
что написал Коробкин. Слишком строго подходил он к своему творчеству, имея на
своем счету несколько «толстых» книг. А может , это и правильно, ведь кто, как
не автор, знает цену своим произведениям… Разве не больно тебе, не бежишь ты из
книжного магазина, на полках которого пылятся твои ранее вышедшие и никого не
заинтересовавшие книги с пожелтевшими от времени обложками? Еще чувствительнее,
когда твое самолюбие раздирает об острые
пики насмешливых взглядов, которые тебе чудятся в каждом встречном, когда ты
становишься свидетелем продажи своей книги в виде нагрузки к произведению
твоего удачливого коллеги !
И тогда ты бежишь домой, рвешь на мелкие клочки только
что написанное, ломаешь машинку, даешь себе страшную клятву больше никогда не
прикасаться к перу и забываешься тяжелым беспокойным сном. И действительно,
выдержишь несколько дней, а может быть, и месяцами избегаешь знакомых, чтобы не
слышать вопросы « над чем, старик работаешь? Признайся, что-то сногсшибательное
создаешь? Хочешь стать живым классиком?» А когда к тебе вдруг подходит один из тех чье
творчество никем не воспринимается серьезно, но кто исправно ежегодно издает
книгу за книгой, устраивает на каждый свой нетленный труд по куче рецензий, в
которых критики с закрытыми глазами и заткнутыми ушами доказывает актуальность и
жизненную необходимость данного произведения турбореализма, его воспитательное
значения и так далее и тому подобное, ты тупо киваешь, сдерживаясь из последних
сил, чтобы не взорваться, когда он снисходительно хлопает по плечу и говорит с
напускным равнодушием : « Прочитай, старик!
Мне было бы интересно узнать твое мнение». И отходя от тебя, мимоходом
как бы замечает: « Вдруг что-нибудь напишешь о ней! Да, кстати, если
надумаешь…я сам пристрою твою рецензию в газету или журнал. Смотри, старик.
Печать я гарантирую». И ты знаешь, что это так и есть: гарантирует.
И дома ты достаешь свой старый добрый «Сonsul» и нервно отстукиваешь на ней
рецензию с искренней оценкой произведения, хотя знаешь, рецензию никто не
напечатает, и все же не можешь остановить тебя. Потом рождается еще одна
рецензия на подобную книгу, и снова ее не печатают, тогда ты с замирающим
сердцем достаешь разорванную рукопись и с радостью констатируешь, что ее можно
склеить, перепечатать… И все начинается сначала…
Коробкин вспомнил, что в портфеле лежала рукопись
«Звездочетов», книги , которой он начал писать еще в годы лихой университетской
жизни.
****
До сих пор меня не
покидает ощущение, что много лет назад я прикоснулся к самому краешку одной
древней тайны.
Случилось это в июне
1971 года в Каракалпакии…
“ В ту пору в качестве
молодого прораба я строил высоковольтную линию электропередач от поселка Шахаман,
расположенного “там, где кончается асфальт”,
к еще более глубинному поселку Казахдарья, где вообще не было никакого
асфальта. Наш лагерь – два вагончика на колесах – базировался на околице
Шахамана. С точки зрения энергетики, трасса была простенькой - всего-то около
сорока километров. Притом, между двумя поселками простиралась плоская безлюдная
степь: ни холмов, ни косогоров.
Тем не менее,
ежедневная езда на работу и обратно являлась для бригады жестким испытанием
нервов. Дело в том, что степь была покрыта твердыми как железо кочками. Машина
прыгала на них, словно резиновая. А вместе с машиной невольно прыгали и мы.
Каждые десять секунд. После такой езды даже самые выносливые монтажные зубры
подолгу приходили в себя. И вот что странно: в процессе езды кочки не
сглаживались, а делались еще бугристее.
Поэтому, построив
трассу до середины, разумнее было перебазироваться в Казахдарью.
Но среди нас нашлись
противники переезда.
Бульдозерист Геннадий
Петров, ссылаясь на некую медсестру – близкую знакомую его жены, упорно
твердил, что вдоль южного побережья Арала, в этих глухих, нетронутых местах,
еще встречаются прокаженные. Недаром же на острове Барсакельмес расположен
секретный лепрозорий! Иногда прокаженные бегут оттуда и селятся небольшими
группами в прибрежных камышах, промышляя ловлей рыбы и охотой на птиц. Пока
поймешь что к чему, зараза уже прилипнет к тебе. Нет, вещал Геннадий, уж лучше
протрястись на кочках, чем провести остаток жизни в лепрозории!
Геннадий был известным
паникером. Нередко над ним смеялись, но на этот раз он приобрел в бригаде
сторонников. Само слово “проказа” вызывало в подсознании священный трепет.
Однако же, кочковатая
дорога на трассу и обратно изматывала
нас всё больше с каждым днем.
Наконец, доводы
рассудка победили, и мы решили съездить в Казахдарью всей бригадой, чтобы
осмотреться и по возможности выбрать место для лагеря.
Казахдарья оказалась
весьма крупным, широко разбросанным поселком, вытянувшимся вдоль южного берега
Аральского моря. Народ здесь жил исключительно рыбным промыслом и подсобным
хозяйством.
В поселке имелся все
приметы цивилизации – площадь перед сельсоветом, магазины, школа, больница…
Имелся даже собственный аэропорт – спланированная земляная площадка, куда
дважды в неделю прилетал кукурузник из Нукуса. Как раз к моменту нашего
появления этот АН-2 стоял на взлетной полосе.
Осмотр поселка и его
окрестностей, как и здоровый вид его жителей, произвели, похоже, благоприятное
впечатление даже на нашего бульдозериста. Геннадий уже не напоминал нам о
проказе и явно склонялся к согласию на переезд.
Наискосок от аэропорта
размещалась небольшая пекарня. Здесь, к нашему удивлению, пекли не лепешки, как
повсюду в сельской местности Средней Азии, а хлеб кирпичиком. В небольшой
очереди мы увидели пилота – определенно с того самого кукурузника. Здесь же
находился плотный усатый абориген в дорогом импортном костюме и при галстуке.
Блуждающая улыбка, похоже, никогда не покидали его смуглого, круглощекого лица.
Едва мы подошли, как он приветствовал нас, будто старых знакомых. Спросил, не
те ли мы парни, что строят к поселку ЛЭП? Затем объявил, что его зовут
Амангельды, что он ответственный работник из Нукуса, а сюда регулярно
прилетает, чтобы проведать родственников. Чего-чего, а общительности ему было
не занимать.
В этот момент пекарь
вынул из печи поддон с горячим хлебом, который разошелся мгновенно. Не менее
половины поддона забрал Амангельды.
Складывая буханки в
большую полотняную сумку, он разъяснил нам, что в Казахдарье пекут такой
замечательный хлеб, равному которому не найти во всей Каракалпакии и даже в
Хиве. Лично он перед обратной дорогой всегда покупает несколько буханок для
своих столичных друзей.
Амангельды говорил бы
и еще, но тут пилот поторопил его, и они оба направились к самолету.
Поскольку выпеченный
хлеб закончился, мы оставили возле пекарни водителя, а сами разбрелись по
поселку, условившись встретиться на площади.
Вскоре я оказался
возле лавчонки с вывеской на русском языке “Книги”. Как же было не зайти в нее?
В тесном помещении
царил полумрак. Не успел я оглядеться, как за спиной раздался голос:
- У нас есть русские
книги тоже.
Я повернулся и
невольно вздрогнул.
Передо мной стоял то
ли человек, то ли призрак.
Всё его лицо, кроме
глаз, было перебинтовано, но и глаза закрывали глухие синие очки, а широкополая
шляпа была надвинута глубоко на лоб. Длинный плащ, нелепый в жаркую погоду,
скрадывал особенности его фигуры.
Мысль о проказе
неодолимо вспыхнула в моем сознании.
- Я ждал вас, - сказал
этот странный человек, шевеля неестественно узкими губами.
- Ждали?
-Да! Я знал, что вы
придете ко мне. И что мы сможем поговорить. Но важно, чтобы нам не помешали, -
он быстро закрыл дверь на крючок. И сам встал у двери, прижавшись к ней спиной.
- Но позвольте! –
первым порывом было отстранить его и выскочить на солнечный свет.
- Не волнуйтесь! – он
обвел рукой свое лицо. – Это результат несчастного случая. Я вынужден
бинтоваться…
Но я успел уже
заметить, что у него и с руками не всё в порядке. Кожа была местами розовой,
как у младенца, а местами смуглой и усеянной подозрительными оспинками.
Проказа!
- Вы ведь прораб из
Шахамана, так? – продолжал между тем допытываться он. – Вы намерены перебраться
в Казахдарью. Но сначала должны выбрать место для лагеря. Верно? Вот видите!
Поэтому я и сказал, что ждал вас. Я также знаю, что вы – любитель чтения.
Поэтому, оказавшись в Казахдарье, обязательно зайдете в книжный магазин. А
поскольку я – единственный его продавец, то мы обязательно встретимся.
Что ж, его логика была
безупречной. Но как же мне удрать отсюда?
Я смотрел на него,
по-прежнему думая лишь о том, как выйти наружу, не прикасаясь ни к этому
человеку, ни к тем предметам, которые он трогал. Мне не хотелось обижать его
или причинять ему страдание, он и так был обижен судьбой, но неодолимая мысль о
том, что я нахожусь в обществе прокаженного, была сильнее любых доводов морали.
