Андрей Кудряков – Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны (страница 5)

Артём даже не успел оглянуться, как пролетел месяц. Он старался не быть обузой своим спасителям, пытаясь помогать им в хозяйстве и по дому. Давалось это парню с большим трудом. Ноги были сильно обморожены и жутко болели. Пальцы на руках тоже еле удалось спасти, они едва сгибались, и с них слезала клочками кожа.

Артём вечерами до самой ночи разговаривал с хозяином на различные темы. Тот был удивительным собеседником. Оказалось, что Нестор – из разночинцев. Приехав в эти края из Харькова, он пытался учить детей селян, но очень скоро был изгнан из школы за народнические взгляды и высказывания. Так он оказался на забытом всеми хуторе.

Арендовав землю у богатого казака, Нестор еле сводил концы с концами. Так что изменения, произошедшие в Петрограде, он воспринимал с радостью и надеждой.

Впрочем, эти изменения они с Артёмом больше не обсуждали. Оба хорошо помнили тот первый разговор.

Когда снег наконец исчез, оставив после себя весенних радостных птиц, журчащие в балках ручьи и набухающую зелень почек, Нестор отвёл Артёма на станцию.

Пошептавшись с железнодорожниками, на ходу посадил гимназиста в эшелон, следовавший через его родную станицу.

Попрощавшись тепло, как очень близкие люди, они договорились в скором времени свидеться снова. Нестор ещё долго смотрел вдаль уходящему в клубах паровозного дыма поезду, который увозил в неизвестность ставшего ему почти родным мальчишку…

Только спустя год Артём по случайному стечению обстоятельств опять вернулся на хутор к Нестору.

Казачья сотня гимназиста преследовала отходящих к Луганской червонных кавалеристов. Оказавшись в этих местах, Артём вспомнил историю своего спасения. Воскресив в памяти и удивительного хозяина Нестора, и его семью, он, отпросившись у есаула, отправился проведать их.

Однако Артём так и не увидел маленький, затерявшийся среди бескрайних полей хутор.

Не нашёл он крошечный, ставший ему родным глинянный домик с соломенной крышей.

Не было и сараев, и забавного курятника, построенного Нестором при помощи Артёма прошлой весной. На их месте лежали остывшие угли и серый пепел. Проезжавший мимо селянин, опасливо глядя на казачью форму Артёма и на кресты, блестевшие на его кителе, рассказал, что хутор «спалили офицера».

Хозяев повесили здесь же, а малые дети разбежались по степи кто куда. «Их благородья детей убивать побрезговали, а может, пуль пожалели», – поведал бедняк—крестьянин.

Артём попросил рассказать ему все: «А за что их убили, ты знаешь?».

Селянин долго чесал свою жидкую рыжеватую бороду, да так толком и не смог ничего ответить. Вспомнил только: «Бабы гутарили, вроде прятали они у себя в хате красного комиссара. А может, и сказал хозяин офицерам чего лишнего», – крестьянин лишь пожимал сутулыми плечами и опасливо глядел на вмиг изменившегося в лице Артёма. До вечера простоял среди углей хутора юноша с глазами прожившего длинную жизнь мужчины.

Он решил не возвращаться в свою сотню и навсегда покинуть Донскую армию. Напрасно сотник посылал разведчиков на поиски своего лучшего казака. Артём Турчин как сквозь землю провалился.

Через год Советская власть пришла на Дон. И задержалась здесь на семь десятков лет, сделав сон партизана Турчина реальностью. Но всё проходит, и государство рабочих и крестьян кануло в прошлое.

Тогда—то брат и сестра Турчины, вернувшись из—за границы, попытались отыскать на Дону следы Артёма. Однако безрезультатно. Архивы языком пожелтевших от времени мятых полковых списков говорили, что «партизан—чернецовец Артём Турчин погиб в боях за вольный дон и великую Россию». Люди же, глядя на фотокарточку Артёма в гимназической форме, на его доброе улыбающееся лицо, вспоминали, что человек, похожий на него, как две капли воды, очень долго работал директором сельской школы на границе с Луганской областью. Его любили и уважали все, кто у него учился. Затем, уйдя из школы на пенсию, он жил в полном одиночестве на маленьком степном хуторе в крошечном домике с соломенной крышей. Был ли это Артём Турчин, достоверно выяснить так и не удалось.

Охота. Степная быль

Игнат ещё раз внимательно посмотрел на себя в зеркало. Там перед ним, казалось, стоял совсем другой человек. Грязно—зелёный китель немецкого унтер—офицера, чёрная папаха с черепом—кокардой, широкий ремень со свастикой на алюминиевой бляхе и надписями на непонятном ему языке. От него самого в этом другом, чужом человеке было лишь бледное, уставшее лицо и карие глаза, когда—то сверкавшие озорными огоньками, а сейчас тусклые, безжизненные. Нет, решил Игнат, форма командира Красной Армии ему шла намного больше. Но служить в войсках Страны Советов он решительно не хотел. Игнат и так отдал много той армии, которая сейчас бежала, бросая раненых, технику, оружие, к Кавказским горам и к Волге.

Игнату было не жаль своих бывших товарищей, которые этим летом тысячами лежали вздувшимися, чёрными трупами, облепленными зелёными мухами вдоль пыльных дорог. Они сами выбрали свой путь, сражались за государство, которого, считай, и не было уже. Кучка фанатиков—коммунистов, евреев, кавказцев управляли как хотели огромной страной, то мучая её голодом, то бросая без разбора в сибирские лагеря всех, кто хоть что—то из себя представлял.

Так думал Игнат, когда вместе с остатками своего эскадрона сдавался в плен.

Но были у Игната и личные причины надеть немецкую форму. Его деда, казачьего полковника, и отца, есаула лейб—гвардии, убили большевики. Старика закололи штыками ещё в гражданскую – матросы, спалившие и их родовой хутор. Отца забрали, когда Игнату не было и десяти лет. Так что воспитала его родня из соседней станицы. И фамилию пришлось взять чужую. Сменил свою родовую фамилию Шеверёв – на незаметную: Морозов.

С ней он и отучился в школе, пошёл в армию, а затем был направлен в Новочеркасское кавалерийское училище как лучший конник полка.

В Новочеркасске уже курсантом он встретил свою будущую жену Дуню, Евдокию.

И с того самого дня началась у него, Игната Морозова, совсем другая жизнь. Чувства, вспыхнувшие в его, казалось бы, с детства окаменевшем сердце, от встречи к встрече перерастали в огромную и сильную, как полная луна над степью, любовь. Его грудь наполнилась каким—то другим, свежим воздухом, и внутри, в самой глубине души Игната, загорелся огонь. И тепло этого огня согревало его так сильно, как хорошая, большая, с горящими дровами печь согревает студёной зимой замёрзший казачий курень.

Встречаясь в долгожданные дни его увольнений, часами сидели они, взявшись за руки под бескрайним донским небом у полуразрушенного без крестов и куполов собора, или на берегу медленной речки за городом. Глядя вдаль, туда, где блестел ярким серебром бродяга—Дон и выглядывали из зелени вековых рощ церкви Аксая и Старочеркасской, мечтали они с Дуней о семье, о детках и о своём маленьком и уютном домике с крышей из морковного цвета марсельской черепицы. Любовь зелёным ростком взошла в его каменном сердце. Из этого ростка, раскрошившего камень, в душе Игната выросло цветущее дерево. И цветение этого дерева, его тенистые ветви помогли забыть ему и обиды детства, и несправедливость власти и испытанные когда—то голод и страх. Так бывает, цветёт одинокая яблоня, невесть откуда взявшаяся посреди сухой степи.

Свадьба, рождение дочерей—двойняшек окончательно изменили жизнь Игната. Он впервые за много лет стал улыбаться, вспомнил, что такое весёлый смех, добрые шутки. Изменилось даже лицо его. С широкого лба исчезли напряжённые, делающие его старше морщины.

Хмурые, тёмные, сведённые в одну линию брови, задвигались и ожили.

А чёрные, как угли, глаза заблестели озорными искорками. Особенно светилось его лицо, когда играл Игнат с дочками, когда ползали они, как котята, по его большому, крепкому телу, смешно дёргая его за пушистые казачьи усы. Любимый донской романс, который он наплевал в минуты тоски «Не для тебя», сменился радостными мелодиями советских песен и колыбельными – их пела его любимая Дуняша дочкам в маленьком домике, который они снимали на краю Новочеркасска.

Как началась война, его послали служить в казачью кавалерийскую часть, что вначале дралась с румынами под Одессой, а затем была переброшена в Крым.

Там их эскадрон и бросили навстречу немецким танкам. Но погибать зазря Игнату не хотелось. Ему мечталось ещё увидеть и Дуню, и своих девочек, их уютный домик с геранью, канарейками в клетке и ситцевыми занавесками на окнах. Вот тогда он и вспомнил старые обиды. Да и немецкая листовка поспособствовала. В ней атаман Краснов обращался к донским казакам: «Сколько можно терпеть над собой власть большевиков? Не они ли отняли у вас земли, церкви, свободы? Зачем же вы, казаки, продолжаете им служить, сражаться за их власть? Адольф Гитлер пришёл освободить вас, казаков, и другие народы России от большевистского ига. Переходите, братья, на сторону немецкой армии—освободительницы и положите конец войне. Став на сторону Германии, вы спасёте свою землю, свою жизнь и свои семьи». Так заявил атаман, храбро дравшийся с большевиками ещё во времена Гражданской.

Прочитав в листовке о семье, Игнат задумался. Обнять Дуню, поцеловать дочурок…

Что с ними сейчас? Живы ли? Здоровы? Вернуться к ним было самым большим желанием Игната сейчас. Если завтра эскадрон вновь пойдёт в бой на немецкие танки, ему, скорей всего, уже никогда не увидеть своих любимых девочек. Под вечер собрал Игнат всех оставшихся в строю казаков. И половины из эскадрона не набралось. А те, кто стояли перед ним, едва держались на ногах.