Андрей Кудряков – Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны (страница 7)

«Много ты понимаешь, старая!», – вместо прощания зло сказал Игнат и резко вскочил на коня – ему надоела эта старая дура. К сотне он вернулся в тяжёлых мыслях о судьбе своих.

Следующим утром на площади у старого войскового собора, где так любил Игнат раньше гулять со своей Евдокией, немцы назначили смотр и парад казачьих войск. Принимать парад приехал сам атаман Краснов.

Низенький, невзрачный, ссохшийся, как старое дерево, стоял он в окружении статных и подтянутых немецких офицеров. Старик пристально вглядывался в казачьи сотни, выстроенные напротив собора. Что хотел увидеть в казаках, одетых в германские мундиры, старый атаман, никто не знал. Возможно, пытался разглядеть в них свою молодость, пожжённую племенем Гражданской войны, а скорее всего, силился увидеть будущее, желая понять, каким оно будет для его любимого Дона. Игнат же, стоя на залитой солнцем старой брусчатке, вспоминал, как тут среди старых тенистых деревьев, в маленьком скверике у собора впервые поцеловал свою Дуню. Теперь же здесь, среди этих деревьев, в их любимом сквере были понатыканы свежесделанные деревянные кресты с именами немецких солдат, написанными на чужом языке чёрной краской. Кладбище возникло стихийно во время уличных боёв за Новочеркасск. Кресты могил с надетыми поверх немецкими касками отбрасывали тень на брусчатку. Игнату казалось, что эти тени зловеще тянутся к самым воротам храма.

У самих же его ворот стоял Краснов и пытался докричаться своим каркающим стариковским голосом до казачьих сотен. Понимал ли он что в сотнях и полках этих настоящих донских казаков было всего ничего? Так, в сотне и у Игната их было десятка два, а в других и того меньше. Понимал ли, что казачьи полки, равные по численности батальону и названные донскими именами атаманов Платова, Бакланова, не имеют отношения ни к Дону, ни к великим донским атаманам? Наверняка Краснов, как и Игнат, знал это…

Казаки, стоящие в шеренгах, не могли слышать всю речь атамана. Ветер доносил к ним лишь отдельные слова: «Адольф Гитлер – освободитель, великий Третий рейх, Германия—победительница». Казакам же из Игнатовой сотни было вообще не до речей, не до парада. От выпитого накануне мутного первака у них шумело в головах, да и глаза слезились от яркого солнца. Они мечтали лишь об одном: скорее бы весь этот цирк у собора побыстрее закончился и они, как обещал Игнат, отправятся на реку купать коней и там хлебнут ледяного узвара.

Игната же одолевали думы, как ему отыскать исчезнувшую семью. Если они уехали недавно, прикидывал он, то, возможно, не успели уйти дальше Ростова, а значит, скоро вернутся обратно. Немцы говорили, что Ростов—на—Дону ими полностью захвачен. Вечером Игнат решил ещё раз допросить хозяйку: может быть, отыщется хоть какая—то записка, весточка от Евдокии.

Только к вечеру ему удалось вырваться к своему старому дому. Но ещё на подходе к нему Игнат почуял недоброе. Степной ветер гнал по улице обрывки бумаги, какие—то тряпки, под ногами хрустели битые стёкла и возле нескольких домов лежали в лужах крови застреленные дворовые собаки. Дверь в их маленький уютный домик была выбита. Занавески с окон оказались сорваны, а цветы вместе с горшками сброшены на пол. В двух комнатах царил полный разгром, перины и подушки исчезли, как пропала из шкафа и вся одежда. Сам шкаф был разломан в щепки, а посуда на небольшой кухне перебита…

О том, что случилось, Игнат узнал из сбивчивых рассказов испуганных соседей напротив. Оказалось, это дело рук полицаев, принявшихся грабить дома «коммуняк», а членов их семей – хозяев домов гнать к Кизитеринскому оврагу. «Хозяйку вашу тоже увели. Муж её вроде бы воевал – у Будённого, вот и взяли».

Игнат ещё не до конца понимая, что происходит, спросил: «А в овраге для них какой—то лагерь устроили?», – надеясь, что может найти хозяйку дома там и хоть как—то ей помочь. Соседи переглянулись: «В овраге—то ямы заранее выкопали…».

Через день их сотня покидала горящий Новочеркасск, когда—то давно бывший столицей донских казаков. Вместе с румынским полком они двигались вперёд, в Сальские степи, вслед за отходящими к Кавказу частями Красной Армии.

Сотня шла пыльными степными дорогами, уводящим казаков всё дальше от Дона в слепую неизвестность. Часто над их головами проносились немецкие штурмовики и бомбардировщики. Серые машины стаями налетали на посёлки и станицы, бомбили всё без разбора, оставляя после себя только развалины, разорванные взрывами трупы «мирняка». И не было места, где бы можно было спрятаться, укрыться от крылатых хищников. Степь пылала, и Игнату казалось, что это сама земля горит под копытами их коней.

По выжженным солнцем и огнём степным дорогам двигались в никуда караваны беженцев. Они тащили на самодельных тележках старые чемоданы, узлы. Рядом с тележками, плача от голода и жажды, глядя по сторонам испуганными глазами, шли дети. Игнат вглядывался в беженцев, пытаясь узнать в их толпе знакомые лица. Румынские солдаты же смотрели на толпы бегущих в страхе людей совсем другими глазами.

Стоило их офицерам отвернуться, они набрасывались на беженцев, как волки, отнимали вещи, грабили, насиловали. Игнат однажды вступился за женщину, очень похожую на его Евдокию. Её пытались изнасиловать четверо румынских солдат. Игнату со своими казаками пришлось плетьми отгонять их от жертвы. Бедная женщина, рыдающая, в разорванной одежде так и осталась лежать на дороге. Рядом с мамой в ужасе сидели двое её маленьких детей. Мальчик и девочка. От шока они даже не плакали.

На шее мальчика блестел серебряный крестик, который не успели сорвать румыны. Такие же были у его дочурок…

Произошло это на перекрёстке дорог у станицы, которая издревне носила гордое название Великокняжеская. Советская же власть переназвала её в Пролетарскую. Здесь же румыны, получив от немцев какой—то приказ, свернули на Дубовскую. Вместе с ними пошла и Игнатова сотня. Румынские офицеры рассказали ему, что необходимо как можно быстрее захватить железнодорожную станцию и переезд. Сотня даже немного обошла румынский полк и влетела в Дубовку первой.

На подходе к станции Игнат заметил отходящий на всех парах поезд, на вагонах которого были намалёваны большие красные кресты. Им на лошадях было его не догнать. Но вот немецкие самолёты… Они погнались за эшелоном, как коршуны за добычей. За станцией, у переезда, послышались взрывы, шум стрельбы, а затем и оглушительный лязг перевернувшихся вагонов.

Румынские офицеры на своих резвых лошадях понеслись на звук крушения, жестами указывая казакам Игната следовать за ними.

Сотня понеслась, переходя в галоп. Обогнав румын, они взлетели на возвышенность, покрытую редким кустарником, с которой открывался вид на покрытую степным разнотравьем и залитую солнцем долину.

Посреди неё дымился на искореженных рельсах перевёрнутый эшелон, только что сбежавший со станции. Некоторые вагоны были разбиты в щепки, как деревянные ящики. Несколько лежали на боку и горели. А по степи чёрными точками во все стороны разбегались люди – пассажиры поезда. Румынский полковник, прискакав чуть позже казаков на взмыленном коне, коротко выругался и слез с седла. Затем, уже не спеша, он снял из—за спины винтовку с оптикой и, прицелившись в одну из движущихся точек, выстрелил. Его примеру последовали другие офицеры и солдаты. И вскоре все, кто находился на холме, принялись палить по разбегающимся людям, соревнуясь в меткости.

К стреляющим присоединился Игнат и казаки. Игнат всегда был метким стрелком. Вот и сейчас он выстрел за выстрелом стрелял из своей СВТ—4о по муравьям, бегающим по долине. Муравьи, остановленные пулями, падали, как подкошенные. Игнат, находясь в охотничьем стрелковым кураже, даже не думал о том, кем были эти метавшиеся в ужасе по степи люди. Вскоре подъехала румынская машина с установленным на ней пулемётом, затем ещё одна. Выпустив по нескольку лент, пулемётчики замолчали. Внизу в степном разнотравье чёрные точки больше не двигались. Они замерли на тех местах, где их настигли пули охотников и пулемётов.

Первыми в долину с холма спустились с шутками и со смехом казаки.

Они хвастались друг перед другом, кто сколько положил. Сам Игнат был совершенно уверен в двадцати попаданиях. Причём двадцатая цель, необходимая для ровного счёта, долго не давалась. Несколько выстрелов по мечущейся в разные стороны маленькой точке, то встающей, то падающей, результата не давали. И только с шестого или даже седьмого выстрела двадцатого удалось положить наверняка.

Те, кто спускался в долину, переставали шутить и смеяться. Меж казаков слышался странный шёпот: «Что же мы натворили, братцы?».

Кто—то слезал с коней и садился на траву, обхватив голову руками. Кто—то торопливо и нервно крестился. Другие просто в задумчивости курили, находясь в оцепенелом молчании. Вся степь была усыпана трупами детей. Самым младшим было около 5—6 лет, тем кто постарше 13—14.

Кое—где рядом с детьми лежали женщины, тоже совсем молоденькие. Те из них, в тела которых угодили разрывные бронебойные пули, напоминали порванных чьей—то злой рукой больших кукол. Рядом с некоторыми валялись их игрушки. Плюшевый щенок, зажатый предсмертной судорогой в руках девочки в голубеньком платье. Красный мячик, сдувшийся от попадания пули, в ногах у мёртвого мальчугана в синих шортиках. То тут, то там слышались детские крики, стоны, плач. Это просили о помощи те, кто был ранен. Вот сидел на траве паренёк лет десяти с оторванной выше локтя рукой, а вот девчушка с перебитыми пулемётной очередью ногами кричала: «Мама, мама!».