Андрей Кудряков – Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны (страница 9)
«Наверх вы товарищи все по местам…»
Это была наша любимая морская песня «Варяг». С ней мы поднимались в атаку, с ней погибали под пулями врага. Я как—то сразу подхватил:
«…Пощады никто не желает…»
И, полундра, мы двинулись, пошли на минное поле.
Через мгновение прозвучал первый взрыв, затем еще и еще. Раздались крики боли, страдания тех, кого не убило сразу, а порвало, оторвав ноги, ступни. Защелкали немецкие автоматы. Фашисты, опасливо ступая сзади, добивали изувеченных бойцов. А над строем, который рвали взрывы мин, звучали слова нашей боевой песни:
«Не думали братцы мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…»
Я не смотрел по сторонам, глядя только вперед на спасительный конец минного поля. Хотя надежды выбраться из этой мясорубки было мало. Шалву снесло взрывной волной. Он упал как раз на мину, которая разорвала его тело в клочья. Мыколу порубило осколками. Казахи из первой шеренги погибли еще в самом начале. Нас, оставшихся в живых, засыпало землей, камнями, секло осколками, забрасывало тем, что осталось от наших попавших на мины товарищей, заливало чужой кровью. Мы падали от взрывной волны, затем вновь поднимались, шли и пели. И чем ближе был конец этого проклятого поля, тем тише были слова «Варяга». Последние метры казались совершенно бесконечными. Но наш слабеющий, совсем не стройный хор живых мертвецов все еще звучал. Мы, окровавленные, оглушенные, наполовину сошедшие с ума от этого ада, продолжали в исступлении орать охрипшими, севшими от жажды голосами:
«Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…»
Осталось пару шагов к концу минного поля, к концу наших мучений, и… И тут взрыв, потом еще один и еще. Вновь звуки выстрелов, крики страдания. Господи, пожалуйста, прекрати весь этот кошмар. Я закрыл голову руками. Осколки этих последних взрывов обожгли сталью мое лицо, порвав мне щеку, ухо, выбив зубы. Из правой кисти моей хлестала кровь. Часть пальца была начисто срезана металлом. Но боли я не ощущал. Не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Было какое—то ощущение внутреннего опустошения. Будто из души у меня вытрясли все: боль, страх, ненависть и любовь, все чувства. Внутри ничего не осталось.
Меня тряс озноб. Перешагнув через флажки ограждения минного поля, я без сил упал на землю. Рядом со мной ложились на ссохшуюся степную траву те, кому удалось выжить. Счастливчики. Мы лежали и тяжело дыша смотрели в бескрайнее русское небо. Молча. Что теперь с нами будет? Какие мучения немцы придумают для нас еще? Погонят еще через одно минное поле? Мин здесь еще много! Или расстреляют? Мы заслужили легкой смерти! Я поднялся с земли, чтобы посмотреть, сколько же нас осталось.
Пятнадцать! Пятнадцать выживших из более чем двух сотен бойцов. Мои товарищи, как и я, стали подниматься с земли и собираться в группу. Некоторые подходили, шатаясь, как пьяные. Кто—то плакал, но большинство не могли, как и я, ни плакать, не улыбаться. Просто обнимались как братья. Страшные братья. Все мы были в изодранных грязных гимнастерках. Наша форма покрылась бурыми пятнами крови. Почти все, как и я раненные. А лица… Лица у нас всех были как у шахтера Стаханова, черные от пыли и пороховой гари и по этой въевшейся черноте струился пот, перемешанный с грязью и кровью.
В исступлении смотрели на ту территорию смерти, по которой мы только что прошли. Жуткий пейзаж. Все поле было перепахано еще дымящимися воронками, а между ними, куда не посмотри, разбросаны останки наших павших товарищей. Туловища, руки, ноги, головы, добитые выстрелами раненные. Черная земля минного поля, казалось, была вся залита кровью, залита нашим страданием. Вот это настоящая война.
Такую ни в одном фильме не покажут. И в самом страшном сне этого не увидишь.
А нам всем не верилось, что мы остались живы. В тот момент война для нас как бы закончилась. Может быть потому, что мы побывали в самом пекле, там откуда не возвращаются, там, где война смотрит на тебя свинцом своих злых глаз и говорит: «ты теперь мой». А если кому—то, посчастливиться вернуться, вырваться из этой зловонной пасти войны, то для него она уже заканчивается. Как заканчивается шторм для тех моряков, которые сумели выжить на гребне самой большой и опасной волны. После нее все остальные волны кажутся штилем
Чуть в стороне, в шагах тридцати от нас, стояла группа немецких автоматчиков. Они обошли минное поле стороной и теперь стояли, молча, и глядели на нас, как бы размышляя, что с нами делать.
Немного позднее я понял причину их замешательства. Всегда наглые, самоуверенные немцы вдруг поняли, что им не победить русского солдата. И они испугались. Испугались нас, горстку израненных, но непобедимых. Когда они, молча, вели нас в лагерь, я видел страх в их голубых глазах, страх того, что мы «не пожелавшие пощады» победим и отомстим им за все.
Когда нас гнали в лагерь, мы увидели, что к нейтральной полосе, на которой еще оставалось много минных полей, гонят очередную колонну пленных. Мы были уже далеко, когда послышались первые звуки взрывов, и нам на секунду показалось, что были слышны звуки нашей песни: «Наверх вы товарищи все по местам, последний парад наступает…»
Подружки
– А парень—то есть у тебя, малая? – смеясь, спросила Валентина.
Её подруга, щупленькая, на вид совсем ещё ребёнок, застеснялась, но, стараясь не подавать виду, решила признаться:
–Есть вообще—то один. Не парень, а так – просто друг. Ухаживает за мной уже полгода.
–Ну а ты что же? Не нравится он тебе? Хулиган или из некультурных? – вопросы сыпались на бедную девчонку без остановки.
– А может, выпивает или пристает с глупостями мужскими? Или вообще женат, как же я сразу не догадалась? Скажи, что не так?
Малая опустила глаза и слушала свою подругу, едва заметно вздыхая. Решилась ответить, лишь когда дождь вопросов почти кончился.
– Глупости ты говоришь, Валя, сплошные. Саша хороший, и мне даже очень нравится. Но только робкий очень. Даже застенчивый. За руку меня возьмёт и водит по городскому саду часами взад и вперёд. Так и гуляем с ним по выходным молча.
–Да, странный твой Сашка, конечно. Да ладно, ты малая ещё. Сколько тебе? 14? 15? – размышляла вслух Валентина.
– 16 исполнилось в мае. Честно, – ответила малая с нескрываемой гордостью.
– А ему сколько, интересно мне знать? – продолжала любопытничать подруга.
– И ему столько же, как и мне. Мы в одном классе в вечерней школе учимся. Только ты не думай, что Сашка, как я, маленький. Он с детства боксом занимается и выглядит даже старше своих лет. А в июне его в ополчение приняли. Он два года себе приписал – и, представляешь, поверили!
Разговор на мгновение прервался. Каждая из подружек, видимо, думала в этот момент о чем—то своем, невероятно личном. Они давно уже перестали обращать внимание на вой многочисленных сирен, взрывы, сливающиеся в один сплошной гул, выстрелы и крики. Подружки стали частью этой битвы и за несколько бесконечно долгих дней смогли привыкнуть к звукам, запахам и виду войны. Однако слова Веры, а именно так звали младшую из подруг, о вступлении Саши в ополчение не могли не напомнить о том, что они находятся в самом центре огромного сражения, в котором, возможно, решится судьба всей войны.
—Какие у тебя босоножки модные, – вновь попыталась отвлечься Валентина. – Я всю весну прошлую о таких промечтала. Да—да, именно о таких – светло—бежевых с бантиками на небольшом каблучке.
Вера встала с большого ящика из—под снарядов и покрутилась, чтобы подружка смогла лучше рассмотреть босоножки. Изящная, словно кукольная, обувь делала и без того стройную девочку ещё стройнее, словно отрывая её от земли. Но одетые на Веру выцветшая гимнастёрка и плотные защитного цвета солдатские брюки никак не подходили ни к ее симпатичному личику, ни к её ажурной летней обуви.
–Мне папа эти босоножки из Москвы привёз, как раз прошлой весной. Он у меня речник и в столицу часто ездил. И каждый раз мне оттуда подарок привозил: то бусы, то сумочку. Сейчас вместе с самим Цезарем Куниковым в одном отряде сражается, – как бы небрежно, но явно хвастаясь, рассказала Вера и, продолжая любоваться своими босоножками, добавила: – Ну почему нам командир всё—таки сапоги или ботинки какие—нибудь не выдал? Мне так жалко по крышам в моих туфельках лазить!
Валентина только вздохнула в ответ:
– А у меня, малая, таких босоножек, как у тебя, нет и не было никогда. Я же детдомовская. Ни папы, ни мамы, ни подарков. Но я не жалуюсь, нам всем Сталин – как отец. А сейчас вообще хорошо живу. На заводе работаю, и комната в общежитии. По выходным – на танцы, но по очереди с подругами ходим. Сегодня я иду: у кого туфли одолжу модные, у кого – сумочку. А завтра уже я девочкам свое платье одалживаю.
Оборвав предложение на полуслове, Валентина замолчала, вслушиваясь в звуки очередей крупнокалиберного пулемёта, доносившиеся из соседнего здания. А потом, когда выстрелы стихли, продолжила, как ни в чем ни бывало:
– А зато у меня парень есть. Мы с ним как раз на танцах и познакомились. Мишка в соседнем цехе работает. Взрослый такой, серьезный и книги разные читает. А на гитаре как играет, заслушаешься! Я в него моментально влюбилась, но только виду не подаю. Жду, пока он мне сам в любви признается и предложение сделает, – Валя мечтательно заулыбалась и с гордостью взглянула на подругу.