Андрей Кудряков – Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны (страница 3)

«И что ты делать—то теперь собираешься?», – спросил Николай у Саши, продолжая смотреть в его глаза. Тот, почти не раздумывая и не отводя взгляда, резко рубанул: «Батю схороню и мстить стану. Отомщу за него!».

Выплеснув эти слова даже не на Николая, а на окружавший его равнодушно—жестокий мир, Саша похлопал свою кобылку по тощему боку, ещё раз удостоверившись, что тело отца хорошо закрепилось за седло.

«Кому же ты мстить задумал? – возразил Коля, – те, кто батю твоего зарубили, здесь все и полегли, – он показал рукой на поле боя, – даже, может статься, что наши отцы друг друга и положили». Николай вдруг пристально взглянул на Сашку. Тот стоял, молча, видно о чём—то напряжённо размышляя.

«Не все, ой, не все, Колюня, на этом поле остались, много ещё крови будет», – наконец зло пробурчал он, – хватает буржуев у вас в Новочеркасске, кто против нашей власти пошёл, да и тех, кто с Корнилом ушёл, тоже не забываем. Много таких по щелям ещё прячутся, мечтают народную власть скинуть. Все они против справедливого мира! Все они виноваты в смерти моего бати! Всем вам, кадеты, буду мстить, приняли бы вы власть Советов молча, все живы бы были. И отец бы жил сейчас!», – уже зашёлся он в крике.

Потом уже тише спросил: «А ты, Колька, ты теперь что делать станешь! За границу побежишь, в Париж или как?».

«Так и я мстить стану, Саня», – как будто ждал этого вопроса Николай, – и никуда я со своей земли не побегу. Здесь родился, здесь и останусь».

Он, переводя дыхание, огляделся вокруг и продолжил: «И мстить буду, пока ваша новая власть не исчезнет совсем. Она отца отняла у меня. Всё, что у меня в мире этом было, считай, забрала. Вот и не осталось мне ничего, кроме как биться против ваших Советов». Волчата смотрели друг на друга Коля и Саша.

Готовыми в любую секунду сцепиться в смертельной схватке прямо здесь, посреди заснеженной ночной степи, рядом с лежащими мёрзлыми телами. Глаза казачат сверкали, тела их были напряжены и готовы к бою. Готовы голыми руками рвать плоть друг друга, зубами грызть глотки, пальцами давить кадыки и глаза. Но что—то останавливало их.

Что—то незримое, невидимое не давало казачатам убивать и погибать здесь и сейчас. Оба чувствовали неловкость оттого, что ещё несколько минут назад старались помочь друг другу, выбиваясь из сил, утешая и поддерживая.

А может, время для их схватки ещё не пришло. Ещё не до конца зачерствели их сердца, не до конца очерствели души.

«Ну, я пойду», – прервал молчание Саша. Его голос теперь звучал спокойно и уже отчего—то не был таким детским, как в начале встречи, – может, ещё и свидимся когда». Сказав это, он принялся разворачивать свою замёрзшую кобылку в сторону Аксайской.

«Да уж лучше нам не встречаться боле», – подумал Николай и окликнул товарища, – «Погодь». Тот вздрогнул и замер на месте в тревожном замешательстве. Коля подошёл к Сашке вплотную. Теперь они стояли лицом друг к другу. Неожиданно Николай обнял Саньку, обнял неумело, по—детски, но искренне, по—настоящему.

Саша, на мгновение совсем было растерявшийся, тоже обнял своего товарища, прошептав: «Прощай, Колюня, не держи зла».

«И ты прощай меня, Санька», И, резко развернувшись, Николай пошагал к своему коню, словно опасаясь отказаться от своих слов. И каждый из казачков побрёл в свою сторону, а над безбрежной, укрытой снегом Донской степью уже занимался кровавый рассвет весны 1918 года.

Год спустя Николай неожиданно вспомнил эту встречу, подумав, как там, интересно, дружок Сашка? Вместе с офицерами своего полка он в последний раз направлялся в родной Новочеркасский собор. В серых шинелях, в полушубках цвета зимнего неба, казаки шли к молебну.

Молча. Каждый в своих мыслях. В стороне, у памятника Платову, пританцовывали на морозе кони, оставленные под присмотром малых казачат.

Скоро их лихие наездники выйдут из храма, крестясь на сверкающие золотом купола, и поскачут прямо в донскую стужу, в метель, навстречу своей судьбе. Кого—то она приведёт на улицы Белграда, кого—то на африканские острова, кого—то в бразильские джунгли. Но большинство, большинство останется здесь, в степи, на родных берегах тихого Дона…

Смерть партизана Турчина

Есаул Лазарев, ставший теперь командовать партизанами полковника Чернецова, построил всех, кто смог пробиться в Новочеркасск. Писарь войсковой канцелярии, пожилой чиновник, надев свои треснувшие на одно стекло очки, начал перекличку. Сидя за узкой гимназической партой, специально установленной посреди занесённого снегом плаца, он, не отрываясь от мятых списков отряда, выкрикивал имена партизан в алфавитном порядке. Голос писаря был пискляв и протяжен и больше подошёл бы пономарю из станичной церквушки, чем чиновнику штаба войскового атамана.

Этот голос делал всё происходящее на площади более похожим на панихиду, чем на перекличку боевого подразделения. К тому же большинство из вызываемых по списку отсутствовали, и все хорошо понимали, что означало это отсутствие. Атмосфера странной «заупокойной» переклички и крутой февральский мороз заставляли жидкий строй партизан инстинктивно жаться ближе друг к другу. Из—за этого и без того небольшая шеренга добровольцев посреди огромной площади у Новочеркасского собора казалась совсем крошечной…

Дошла очередь до буквы Т. «Партизан Турчин», – пропел своим пономарским голосом чиновник. Ответом ему были уже ставшее привычным молчание и свист морозной донской верховки, поднимающей снежинки с морозной брусчатки. «Артём Турчин», – ещё раз, чуть громче, для порядка повторил писарь и, выдержав небольшую паузу, недовольно буркнул себе под нос: «Погиб за вольный Дон и великую Россию». Обгрызанный химический карандаш, водимый дрожащей рукой писаря, вычеркнул имя партизана Артёма Турчина из списка отряда.

А где—то там, в районе Грушевской и Персиановки, уже гудела стрельба красных бронепоездов. Сухие звуки выстрелов пугали вороньи стаи, заставляя их с тревогой покидать насиженные за много лет позолоченные кресты войскового собора.

Атамана зарубили под вечер. Партизан Артём Турчин не увидел, как это случилось. Он стоял спиной к своему командиру среди других пленных добровольцев. Окружённые несколькими сотнями красных казаков, железнодорожников рабочей дружины и красногвардейцев—шахтёров, Артём и его товарищи ждали решения своей судьбы. Их атаман долго спорил и ссорился с красными командирами, обзывая тех предателями и изменниками. Слыша обрывки этих фраз, всем пленным становилось ясно, что у красных вот—вот кончится терпение, и они начнут их расстреливать. Или вешать. А, может, и рубить шашками.

Рядом с Артёмом топтал сапогами снег такой же, как и он, гимназист из Каменской. Егор Рощин. Они вместе учились, дружили и даже сидели на соседних партах. Теперь же на глазах Егорки блестели капельки слёз, и его бледные губы дрожали не то от страха, не то от холода. Артём и сам не мог разобраться, страшно ли ему, боится ли он умирать.

Артёму скорее было обидно. Ещё несколько часов назад он с другими партизанами лежал в снегу у глубокого оврага и отстреливался от окружавших отряд красных казаков. Все надеялись отбиться, рассчитывали на то, что подоспеет помощь.

А теперь… Теперь стоящий напротив них коротышка—красноармеец, небритый, в порванном караульном тулупе, злобно улыбался, глядя на них с Егором, то и дело проводя ребром ладони по своей грязной шее. В руках у красноармейца был драгунский карабин.

Когда неожиданно строй пленных пришёл в движение, и послышались крики: «Атамана убили», «Зарубили сволочи», «Батьку зарубили», Артём уже знал, что делать. Коротко прошептав Егору: «Бежим», он обеими руками что было сил толкнул стоящего напротив коротышку и, петляя, побежал к камышам, растущим настоящим лесом у дальней хаты. Вслед за Артёмом бросился и его товарищ. Раздались выстрелы, засвистели пули. Стреляли по ним. Палил им в спины опомнившийся коротышка или кто—то другой, Артём, конечно, не видел. Зато хорошо услышал, как вскрикнул от боли и тяжело повалился в глубокий снег Егор. Но спасительные заросли камыша были совсем рядом, и Артём нырнул в них, окончательно сделав себя невидимым для стрелков.

Продираясь сквозь мёрзлые стебли камыша, слушая крики толпы, расправлявшейся с пленными, Артём бежал не останавливаясь, лишь бы уйти подальше от того, что творилось на окраине станицы Глубокой в тот зимний вечер 1918 года. А ещё где—то глубоко в нём засел вопрос: почему он, Артём Турчин, гимназист, с отличием закончивший 7—й класс и мечтавший, как отец, стать архитектором, бежит сейчас, как заяц, по замёрзшему болоту, умоляя Господа о спасении своей маленькой и хрупкой жизни? Ему очень хотелось жить и самому во всём разобраться.

После получасового бега по камышам руки и лицо Артёма были до крови расцарапаны острыми листьями, дыхание сбилось, и кашель из застуженных лёгких стал невыносимо душить. Пришлось перейти с бега на шаг. Силы начали покидать. С каждым метром и с каждой минутой идти становилось всё тяжелее и тяжелее. Поел Артём прошлой ночью, перед атакой. Тёплая отцовская папаха слетела с его головы ещё днём, при отступлении. Шерстяные перчатки отняли красные, когда взяли в плен, забрали они и бекешу.

Артём замерзал, не чувствуя ни ног, ни рук, ни головы. Лишь жутко клонило в сон. Но он понимал, что спать ни в коем случае нельзя. Заснуть в ледяном болоте, среди высокого густого камыша означало верную смерть. Так думал Артём, из последних сил продираясь вперёд. Он шёл туда, где, по его мнению, была станица, туда, где было тепло. Над заболоченным оврагом медленно, сонно выплывала луна. Артём взглянул на неё, на её теплый уютный свет, и ему сделалось немного теплее. Он вспомнил бабушкины блины с мёдом на Масленицу.