Андрей Кудряков – Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны (страница 2)

Кто—то вёл коня. Неспешно и делая частые остановки.

«Неужели мародёр, один из тех, кто грабит и раздевает мёртвых», – закрутилась догадка в голове у Николая. «Если так, то нужно успеть выстрелить первым, пока меня не заметят», – решил он. Но незнакомец заметил его если не раньше, то точно в тот самый момент, когда и Николай увидел идущего. Минуту, полную нервного напряжения, они всматривались в силуэты друг друга. Их разделяло два десятка шагов, но снег и ветер делали это расстояние огромным. Незнакомец был маленького роста, вёл под уздцы рабочую кобылу, у него на плече висело ружьё. Он первым прервал затянувшееся тревожное молчание и окликнул Николая: «Ты кто?». Его голос, совсем ещё детский, утонул в свисте метели. Коля, уже почти решивший выстрелить, услышав, что перед ним скорее всего просто мальчишка, растеряно ответил: «Я —Коля, отец у меня здесь погиб на поле». Немного помолчали.

Парнишка по—прежнему стоял на месте. Выглянувшая на короткий миг луна осветила его нескладную фигуру. В огромном светлом тулупе с чужого плеча, в ушанке и серых валенках он стоял рядом со своей невысокой донской лошадкой и будто бы размышлял о чём—то. Теперь уже Коля, собравшись с мыслями, прервал вновь наступившее молчание: «А ты сам кто будешь? Зачем ночью здесь ошиваешься?». Николай старался придать своему голосу мужественные, взрослые нотки, хотя это ему удавалось с трудом. Беспокойство, вызванное внезапной встречей, так и не покинуло его. Он по—прежнему стискивал в кулаке холодную рукоять кольта, держа его за спиной.

«Так и я батю своего здесь ищу», – совсем уже неожиданно ответил незнакомец, – «убили его, говорят, где—то здесь поутру». Потом, собравшись с чувствами, явно переполнявшими его, добавил нервно: «Только как его отыскать—то, все замёрзшие, да ещё и голые, босые». «Так давай вместе искать», – как—то так, с ходу, без раздумий, крикнул Николай незнакомцу и добавил вдогонку – подходи ближе, не боись, погутарим».

Коля по говору незнакомца уже понял, что тот был из своих, из казаков. И очень возможно, их отцы были хорошими товарищами.

Не спеша шли казачата навстречу друг другу. И чем ближе они были, тем яснее понимали, что отцы их были по разные стороны в этом бою.

Незнакомец был одет совсем бедно. Накинутый прямо на рубаху дедов тулуп и огромные валенки стесняли его движения, и коротконогая старая кобылка боязливо выглядывала из—за его спины. Повесив голову и опустив плечи, он в задумчивости брёл навстречу Коле. Николай же, напротив, придав себе бравый вид, распрямив уставшую спину, шагал по снегу уверенно. Под его вычищенными до блеска сапогами скрипел свежий снег, кадетская шинель была подогнана точно по фигуре, а папаха лихо заломлена набок. Рядом, чуть в стороне, прыгал в нетерпении чистокровный англичанин, которого ему подарили три года назад на десятилетие.

Место, где они сошлись, похоже, было центром утреннего боя. То тут, то там группами лежали погибшие. Кони, побитые в упор пулемётной очередью, всадники, изрубленные в сабельном бою. Но встретившиеся на этом заснеженном поле сейчас не смотрели на павших. Они пристально глядели в глаза друг другу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. «Тебя как звать—то?», – спросил Николай мальчишку.

«Меня—то, Сашка, – чуть с вызовом и даже немного дерзко отвечал тот.

«Мы казаки из Аксайской. А ты откуда?». Коля ответил, что и он казак, из Новочеркасска, и родился там, и живёт и учился, пока большевики не пришли. После этих слов Сашка перешёл почти на крик: «Так твой батя, стало быть, против Советской власти пошёл? Против народа?».

Коля, не отрываясь, смотрел на своего взволнованного собеседника.

На плече у Сашки болталась древняя берданка. Кулаки его в драных рукавицах сжимались, глаза в злости прищурились, и, казалось, он в любой момент готов был броситься на Николая.

«Да. Отец был против новой власти. Комиссары расстреляли многих его друзей просто за то, что они были офицерами. Священника из нашей церкви прикладами забили! За что?», – как—то разом выпалил Коля в лицо Сашке, – много не—справедливости сделала новая власть, вот отец и пошёл против нее».

«Да что ты, кадет, знаешь о несправедливости?», – резко перебил Саша. – «Несправедливость – это когда у нас, казаков, земли за долги военные поотнимали, пока отцы на фронте кровь лили. Справедливо разве мне с малолетства батрачить на пришлого кулака вместо того, чтобы так же, как ты, учиться? Чем ты лучше меня?! Ну а попы твои хоть чем—то нам помогли?», – он с досадой рубанул морозный воздух.

Николаю вдруг показалось, что среди нескольких лежащих рядом людей он разглядел крупную фигуру отца. Не слушая и не видя Сашку, он метнулся туда, к телам, запорошенным снегом. Его папа лежал лицом в небо, широко раскинув руки, как будто собираясь взлететь туда, высоко в рассветную даль. Он разглядел и сверкнувший в лунном луче обломанный клинок наградной шашки отца. Тот очень гордился и уважал эту награду, вручённую, по его рассказам, самим царём. И ещё любил добавлять к этой истории, что в старые времена именно оружием и ничем другим жаловали казаков.

Колька бережно поднял обломок шашки и в слезах посмотрел на тело отца. Мародёры оставили на нём офицерский китель. Наверное, потому, что он был сильно изорван пулями и измазан кровью. Сорванными оказались лишь погоны хорунжего и боевые награды, которые отец надел в свой последний бой. Сняли и сапоги, и брюки с лампасами, оставив лишь исподнее бельё, которое теперь срослось с бледной кожей и вмёрзло в снег. Коля попытался приподнять за плечи тело отца, чтобы погрузить на коня, но оно оказалось неподъёмным, словно чугунным, будто земля, степь не желали расставаться с ним…

Николай был в отчаянии от своих тщетных попыток и не сразу заметил, как на помощь к нему пришёл Сашка. Без лишних слов он ловко, как человек, привыкший таскать тяжести, вместе с Колей погрузил тело хорунжего на коня, фыркавшего в недовольстве.

Вывалявшись в снегу от нескольких падений на скользкой земле, Саша и Коля стряхивали с себя налипшую снежно—ледяную корку. Где—то в стороне по—прежнему был слышен вой волчицы. Только теперь, судя по звукам, к ней присоединились ещё два матерых самца, которые выли басисто и протяжно…

Хлопая по бокам своего испачканного в снеге тулупа, Сашка повернулся немного влево. Там, чуть поодаль, лежал ещё один человек. Лицом в землю, разбросав руки в разные стороны, погибший, казалось, плыл по гигантскому белому степному морю. В фигуре убитого Сашке вдруг почудились знакомые, родные черты…

И Кольке, глядя на бредущего к телу товарища, вдруг стало понятно, что на самом деле тот больше всего на свете хочет ошибиться, изо всех сил цепляется за надежду, что батя каким—то чудесным образом выжил в этом бою, спасся.

Подойдя к лежащему на снегу, Сашка упал на колени. Драная ушанка слетела с его головы. Это был отец. Его лысый, выбритый череп был рассечён косым шашечным ударом. Чуть вдалеке валялся припорошенный снегом карабин с отведённым затвором. Тихо подошедший к Сашке Николай предположил, что смерть настигла его отца в то мгновение, когда в его оружии вышли, закончились все патроны. Одежда с погибшего была снята, лишь поблескивал в лунном свете надетый на шею посеребрённый казацкий крестик. Мародёры не сорвали его с тела Сашиного отца. Побрезговали или не заметили.

Саша так и стоял на коленях у тела любимого человека, беззвучно плача, закрыв лицо широченными рукавицами. «Мать умерла в прошлом годе, сестрёнка пропала незнамо куда, теперь и батя ушёл… Есть ли Бог? Как же может быть то такое? За что мне?», – Саша в слезах, застывающих на его бледном, враз повзрослевшем лице, обращался куда—то в небо.

Николай подошёл к рыдающему товарищу ближе, сел рядом прямо на снег и положил руку на его плечо. «Ну, будет—будет, успокойся уже».

Может быть, после этих слов и появления рядом другого, участливого человека Сашка как—то разом собрался и встал со снега, вытирая мокрое лицо рукавом тулупа. «Подсоби чуток», – попросил он Николая. Вместе они с трудом подняли мощное, крепкое, ещё молодое, но мёртвое закоченевшее тело Сашиного отца и, вконец запыхавшись, погрузили на послушную лошадку. С шеи покойника слетел крестик, упав в снег. Николай краем глаза заметил это, нагнулся и, отыскав его среди стреляных гильз и снежинок, протянул Сашке: «На, возьми, это твоего бати, мы обронили, когда тягали к седлу». Саша исподлобья взглянул на маленький крестик с оторванной ниткой и тихо, но твёрдо бросил: «Мне без надобности. Бате не помог, а мне и подавно. Да и к тому же, – парень почти перешёл на шёпот – Бога—то, по всему видно, нету. Атмосфера одна вместо него».

Коля, пожав плечами, сунул крест в карман своих шаровар. Затем немного подумал и, как бы размышляя, возразил Сашке: «Да ты постой, а как же жить тогда, если Его нет? Во что верить?». Саша, прилаживая тело отца к седлу, ответил: «Жить надо по справедливости, чтобы всё без обмана было… Верить в то, что так когда—то и будет… За это самое и воюем нынче».

Сашка замолчал и, нагнувшись, поднял своё упавшее в снег ружьё, мельком бросив взгляд на Николая. Тот стоял, застыв на месте как вкопанный. Рядом переминался с ноги на ногу его конь. Потом парни встретились глазами. Возможно, в первый раз с момента своего знакомства как следует разглядев друг друга. Почти ровесники. И внешне даже были немного похожи. Чубатые, с русыми волосами, открытыми простыми лицами и чуть прищуренными глазами. Быть может, Колька был на год старше.