Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 7)

Их бой был короткий. Истребитель со звёздами, приблизившись на максимально близкое расстояние, открыл по врагу огонь из всех своих пулемётов. Огненные тяжёлые пули порвали фюзеляж вражеского штурмовика, разукрасив большими рваными дырами изображение хохочущего Мефистофеля. У немца были повреждены двигатель, винт и даже кабина пилота. Немецкий штурмовик нелепо дёрнулся, завалился набок и, кувыркаясь в воздухе, стал падать. Люди на переправе, секунду назад затаив дыхание, следившие за схваткой, закричали «Ура!».

– Ура! – кричали и батюшки с колокольни.

– Ура! – кричал весь Ростов.

Наблюдатели с постов ПВО видели, что немецкий самолёт рухнул недалеко от причалов завода «Красный Дон». Туда немедленно отправилась дежурная группа городского отделения НКВД. Побежали к месту падения и любопытные ростовчане с Богатяновки. Уж очень хотелось всем поглядеть на сбитый «чёртов самолёт,» взглянуть своими глазами на дьявольского пилота-палача. Ростовчане рассчитывали, что доберутся к месту падения раньше военных и милиции. Что смогут судить своим судом фашиста, если он вдруг окажется жив. Но машины НКВД и народ прибыли к дымящемуся лежащему на брюхе штурмовику одновременно. Поломанные крылья, погнутые винты, перебитый хвост валялись разбросанными по набережной. Простреленная пулями кабина была полна густого дыма, из-за которого пилота, сидящего за штурвалом, было не разглядеть. Два милиционера и дед Захар, старый рыбак с Берберовки, пытались разбить фонарь и добраться до немецкого лётчика.

– Когда мы с хлопцами наконец пробились в кабину – в ней не было ни души – крестясь, рассказывал друзьям-рыбакам Захар.

– Кто же тогда управлял «чёртовым самолётом?» – удивлялись рыбаки.

– И куда подевался лётчик сбитого штурмовика? – спрашивали они у деда Захара.

– А мне-то откуда про то знать, хлопчики, – ухмылялся старый рыбак всякий раз заканчивая свою историю просьбой налить стаканчик домашнего вина или угостить табачком.

Много военных тайн до сих пор хранятся в уютных городских скверах, где бабушки-сплетницы по-прежнему кормят ворчливых голубей. А Ростов всё также глядит на нас, улыбаясь, и щурится на южное солнце.

– И, кстати, – говорит он с особым донским говором, – шоб вы знали, сшиб Мефистофеля с неба на Землю наш пацан, Серёга Коблов, на своём форсированном МиГ 3. Не зря ж ему звезду героя 14 февраля 1943 дали!

Особист

Чёрные от пороховой гари лица, красные от недосыпа глаза, рваные ватники и шинели. Бойцы 1-го батальона 159-й стрелковой бригады сидели на полу физкультурного зала разрушенной ростовской школы и ждали полевую кухню. Шесть дней назад их батальон из 500 человек с ходу ворвался в Ростов и закрепился на вокзале. Ещё шесть дней назад батальон бы не поместился здесь. А сейчас в зале было пусто. Не больше пяти десятков бойцов. Всё, что осталось от батальона. Кто-то лежал, развалившись на физкультурных матах, кто-то ходил в поисках курева, кто-то грелся, сидя у небольшой печки-буржуйки в углу.

Неожиданно, у входа возникла какая-то суета. Младший лейтенант Макаров вытянулся, отдал кому-то честь перебинтованной рукой и закашлялся. Сорванный голос, застуженные связки позволяли ему говорить лишь шёпотом. Но те, кто был рядом, услышали.

– Не знаю, товарищ майор, не видел Фёдора Зиновьевича здесь.

Высокий плотный майор в светлом овчинном тулупе снял ушанку и исподлобья взглянул на Макарова.

– Когда вы видели младшего лейтенанта Коротченко в последний раз?

Маленького роста, Саня Макаров, казалось, стал ещё меньше:

– После того, как комбата нашего тяжело ранило в голову, у вокзала, не видал его. Фёдор Зиновьевич взял командование батальоном себе, – младший лейтенант снова закашлялся, – а меня с остатками моего взвода отправил угольные склады на левом фланге держать. После этого не видал.

– А кто сейчас командует батальоном? – перебил его майор. Макаров немного замялся.

– Старший лейтенант Мадоян командует. И нашими, и остатками других батальонов. Он выводил нас из окружения в корпусах депо. А из командиров первого батальона только я, видать, и остался. Заместителя комбата капитана Крюкова мы, раненого, спрятали в развалинах депо.

Полковник задумался. А младший лейтенант Макаров только сейчас разглядел за широкой спиной майора Дубровина, нового командира их 159-й бригады, фигуру поменьше в светлой шинели, но с погонами полковника на плечах. Тот, второй, тихо попросил:

– Лейтенант, проводи меня, хочу с бойцами трошки погутарить, пошукать Коротченко.

Младший лейтенант отдал честь и пошёл вслед за командирами, сильно прихрамывая.

– Здорово, хлопцы, – полковник поприветствовал разведчиков, – сидите, сидите, – позволил он не вставать бойцам. Те сидели прямо на полу в трофейных разгрузках, немецких стёганых белых куртках и пили чай. – Подскажите, вы младшего лейтенанта Коротченко когда видали?

Разведчики переглянулись, и полковник услышал, как кто-то из них переспросил:

– О «Лешем» что ли речь?

А другой коротко подтвердил:

– Да, за особиста толкуют.

Вместе, не сговариваясь, они стали рассказывать, как шёл с ними младший лейтенант Коротченко по льду реки Дон в первых рядах под пулемётным огнём, как уничтожил немецкий ДЗОТ у реки Темерник, закидав его гранатами, и как повёл остатки батальона в рукопашную, когда враг подошёл совсем близко к зданию вокзала.

– После рукопашной мы к Дону попытались пробиться, а когда вернулись, батальон был уже в депо, а здания, которые мы держали, взял немец. В депо особиста уже не было.

– Знать, так на вокзале и остался… – вздохнув, сказал старшина, он был у разведчиков за главного.

– Так, значит, Коротченко мог попасть к немцам в плен? – недовольно уточнил полковник.

– Никак нет, – коротко сказал подошедший к разведчикам высокий, тощий красноармеец с перебинтованной головой.

– Фёдор Зиновьевич из рукопашной меня вытащил, когда я сознание потерял. Когда очнулся, помню, бойцами командовал, разбивал оставшихся в живых на тройки. Готовил их к прорыву в сторону депо и говорил, что у батальона мало сил и боеприпасов, чтобы удержать здания у вокзала.

– И что было дальше? – перебил майор Дубровин.

Боец замялся, как будто что-то припоминая, и наконец ответил:

– Немец неожиданно пошёл в ночную атаку по всей линии нашей обороны. Мина взорвалась совсем рядом с Фёдором Зиновьевичем, ранило его в руку и ногу. Он дополз до стрелковой ячейки, где лежал убитый пулемётчик, и взял его «дегтярь». Несколько наших подбежали к лейтенанту, но он приказал всем прорываться к депо, а сам остался прикрывать. Когда я спросил, не боится ли он попасть в плен, Фёдор Зиновьевич показал мне гранату, сказал, что напоследок взорвёт ей и себя, и немцев. Больше я его не видел.

– А я его видал после, – пожилой санинструктор, молча стоявший в стороне, решил дополнить своего товарища.

– Первый раз я перевязал особиста, – санинструктор запнулся и тут же поправился, – то есть Фёдор Зиновича после того, как его миной поранило. Сразу остановил кровь, почистил и перевязал раны. Из ноги торчала кость, так что больно ему было сильно. Но за пулемёт он всё же лёг и выпустил по немцам диск или даже два короткими очередями. Здесь его снайпер и срезал. Я уже уходить со своей тройкой собирался… – Медик вдруг замолчал.

Полковник, поймав его взгляд, тихо спросил:

– Насмерть?

– Никак нет. Пуля попала ему в рот, выбила зубы. Я ещё наскоро перевязал Фёдор Зиновича и предложил ему уходить с нами. Но лейтенант снова отказался. Мы оставили его с последним диском к «Дегтярю», и слыхали, как он отбивался от немцев.

– А потом взрыв, я его услышал, – маленького росточка калмык со снайперской винтовкой на плече подошел к товарищам. Его маскхалат был перепачкан кровью и сажей.

– Пока у меня были патроны, я не пускал немцев внутрь вокзала. Но когда они закончились, мне пришлось тихо-тихо ползти к депо. Но я слышал, как «Леший» взорвал себя и немцев.

– А почему вы его «Лешим»-то прозвали, обидно как-то выходит, товарищи… – не сдержался полковник.Бойцы зашумели. Старшина ответил за всех:

– Его так за манеру бесшумно ходить прозвали. Бывало, зайдёт в блиндаж или хату и стоит в темноте, так, что никто его не видит и не чувствует. Его бы к нам в разведку с таким талантом. По окопам так же тихо двигался и всегда появлялся, как из-под земли. Натурально, как леший. Но он это своё прозвище знал и не обижался. Напротив, сам смеялся и говорил, что леший всегда утаскивает с собой всякую мразь человеческую – трусов, предателей. А хорошим людям, которые просто заблудились, всегда поможет.

Старшина замолчал. Затихли все бойцы. Рядом с майором и полковником полукругом стояли все бойцы 1-го батальона.

В стенах большого физкультурного зала повисла тишина. Было слышно и потрескивание досок, горящих в буржуйке, и свист зимнего ветра за стенами школы, и одиночные далёкие выстрелы. Полковник чувствовал, что бойцы ждут от него каких-то слов. Негромко, но в то же время чётко, чтобы все услышали, обратился он к красноармейцам:

– Я, полковник госбезопасности особого отдела нашей 28-й армии Филипп Васильевич Воистинов, обещаю, что представлю младшего лейтенанта Коротченко к самой высокой правительственной награде, – и, немного помолчав, добавил: – увы, посмертно!

Филипп Васильевич снял фуражку и стали видны его коротко стриженные седые волосы.