Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 8)
– Фёдор был моим товарищем, можно сказать, братом. В боях у станицы Мечётинской он спас меня, когда к хутору, где находился наш штаб, прорвались танки ССовцев. Я хорошо знал, что семья его, жинка с сынулей, осталась в оккупированном Харькове. Фёдор понимал, что их, скорее всего, расстреляли фрицы, в городе многие знали, что он чекист и член партии. Рассказывал мне Федя и о своём голодном детстве на украинском хуторе. Именно там он и научился бесшумно ходить, охотясь за птицами. Я много чего могу рассказать вам о лейтенанте Коротченко, но вы и сами видели, что это был настоящий мужик, отдавший жизнь за свою страну и своих братьев. «Сам погибай, а товарища выручай» – так, кажется, говорил великий Суворов.
Бойцы дружно закивали и зашептались. Филипп Васильевич поднял руку, попросив тишины.
– Я сам из оренбургских казаков, из бедняков вышел. Но предки мои родом с Дона. Здешняя донская казачья земля для меня как мать родна. И вот что я скажу. На Дону завсегда хранили память о героях. О Стеньке Разине, о Кондратии Булавине, о Платове. Сохранят здесь память и о Фёдоре Коротченко, младшем лейтенанте особого отдела 1-го батальона 159-й стрелковой бригады, геройски погибшем при освобождении города Ростова. Назовут в честь него новую улицу, целый проспект или площадь. А может, его именем окрестят корабль. И будет плыть по cлавной реке Дон белоснежный пароход «Лейтенант Фёдор Коротченко».
Филипп Васильевич тяжело вздохнул, в его больших янтарного цвета глазах заблестели слёзы. Заблестело и в глазах лейтенанта Макарова, и старшины разведчика Шестака, и санинструктора Черюмова. Майор Дубровин коротко добавил:
– Вернусь в штаб и представлю к орденам и медалям всех вас, братцы. Младший лейтенант Макаров, немедленно подготовьте списки. А вы, родные мои, – Михаил Ильич Дубровин сделал паузу, – вы настоящие герои. Буду цел – всю жизнь не забуду того, что увидел здесь в Ростове.
Майор Дубровин и полковник Воистинов отдали честь едва стоявшим на ногах пяти десяткам бойцов и, развернувшись, быстрым шагом, вышли из школы. На улице послышался рёв двигателей отъезжающих машин и по-февральскому злой свист ветра за окном.
– А кто вы такие и почему заняли здание школы? – на смену только уехавшим командирам пришла совсем молоденькая девушка в тёмном испачканном мелом пальто, порванных валенках и сером пуховом платке.
Сотня глаз с удивлением уставилась на неё. Лейтенант Макаров поздоровался с незнакомкой и сорванным своим голосом спросил:
– Ты-то сама кто будешь, моя хорошая?
Девушка смутилась от его слов, покраснела и, даже немного растерявшись, стала оправдываться.
– Я – учительница русского языка и литературы этой школы. Пришла сюда, чтобы начинать готовить школу к проведению уроков. А здесь вы! – она замолчала, окончательно смутившись.
И тут только и Саша Макаров и бойцы заметили, как из-за хрупкой, почти невесомой фигуры девочки-учителя выглядывает ребёнок лет пяти–шести.
– А ну-ка пойди сюда, – подозвал малыша старшина Шестак.
Учительница кивнула головой, и ребёнок засеменил маленькими шажками к разведчикам.
Бойцы увидели, что к ним направляется мальчуган в чёрной вязаной шапке и ватной куртке с чужого плеча. Куртка была огромна и поэтому ребёнок в ней казался совсем крошечным.
– Как зовут тебя, великан? – с улыбкой спросил старшина.
– Артём, – бойко отвечал малыш, – а тебя?
Разведчик рассмеялся.
– А меня дед Кузьма.
Подошедший к ним санинструктор протянул мальчишке большой кусок сахара. Тот взял его обеими руками и счастливо посмотрел на маму. Женщину с сыном окружили красноармейцы. Каждый норовил сделать ребёнку какой-то подарок. Снайпер-калмык протянул Артёму губную гармошку, разведчики вручили плитку немецкого шоколада, а связисты – трофейную банку апельсинового джема.
Тем временем Саша Макаров спросил у учительницы:
– А батя у Артёмки где? – и сразу пожалел, что задал этот вопрос. Было видно, что женщине тяжело говорить об этом.
– Отец Артёма был одним из командиров в батальоне морской пехоты. Защищал Севастополь. Когда наши оставили город, свое место в самолёте уступил жене своего погибшего друга. Она была с грудной дочуркой. А сам остался в городе.
– Ну, может, жив, в партизанах или, на худой конец, в плен попал, – попытался успокоить женщину лейтенант.
– Нет, – твёрдо ответила та, – в плен мой Фёдор попасть не мог. Он чекист, начальником особого отдела батальона был, а особисты в плен не попадают.
Сказав это, женщина, словно спохватившись, взяла сынишку за руку и направилась к выходу. Было видно, что она стесняется своих слёз.
– А когда же занятия в школе начнутся, барышня? – спросил вдогонку кто-то из бойцов.
Уже у входа учительница остановилась и громко, чтобы все услышали, сказала:
– Уроки у детей начнутся уже с 1 марта, через две недели. Нам многое нужно наверстать.
И помолчав, добавила: «Спасибо вам, родные, Ростов вас никогда не забудет!».
Кто стучится в дверь мою?
Некоторые помнят себя с рождения. Во всяком случае, так они говорят. Это точно не про меня. Я такой памятью похвалиться не могу. Отец уходил на войну, когда мне было два года. Мать частенько рассказывала, что он уходил на заре, поцеловав на прощание её и меня. Рассказала, как я, проснувшись, заулыбался. Сколько не старался, не мог я этого вспомнить. А фотографию отца в военной форме помню хорошо. У мамы это фото рядом с иконой стояло. Я часто смотрел на маленькую фотокарточку и хотел быть похожим на папу.
Ещё я запомнил, как за несколько месяцев до конца войны мама получила извещение. Жёлтый треугольник с чёрными печатями. В нём говорилось, что мой папа без вести пропал на территории Польши. Ушел в разведку не вернулся. Мама плакала тогда очень сильно. До этого я вообще не видел её слез, а после извещения она рыдала каждый вечер. Как мог, я пытался её успокоить – то рисунок нарисую красивый, то песню спою, что в детском саду разучили, то стих прочту. Не помогало. Обнимет меня сильно- сильно и рыдает, совсем как девочка маленькая, которая у нас по соседству жила. И запах её слёз терпкий, как сок одуванчиков, солёных, как азовский морской ветер, приводил меня в растерянность. Я всё понять не мог, в чем дело зачем так плакать?! Папу-то я и не знал совсем, чтобы по нему так сильно лить слёзы. К тому же у всех моих приятелей на улице отцов тоже не было. У кого погибли, а у кого-то на фронте еще сражались. Ну а чтобы без вести кто-то пропал, такой случай только у меня был. Поэтому я чувствовал себя немного особенным.
Мамины подруги заходили по вечерам. Поддерживали ее. Они на заводе вместе работали. Советовали маме: не жди, не вернётся, в плен разведчиков не берут. А ты молодая, красивая, всего один пацан на руках, найдёшь себе ещё мужа, когда война кончится. И звали на танцы по выходным. Я всё слышал, домик то у нас маленький. И злился на маминых подруг, не хотелось мне другого, чужого папы. Но я зря переживал тогда, мама даже не собиралась ходить ни на какие танцы.
Вместо этого после работы она учила меня читать, писать, рисовать и много еще чему. А по выходным мы ходили в зоопарк или в городской сад на прогулку и там слушали военный оркестр, Мне очень нравились жирафы, бегемот и когда играли вальс. А ещё мама пыталась навести справки про отца, писала ему в часть, надеялась, что его товарищи расскажут о том, где он потерялся. Но, по-моему, ничего толком она не выяснила. Прислали из части кое-какие его вещи- часы, портсигар из серебра, бритву и конфеты для меня. Мама так и сказала: «Это от папиных друзей тебе». Было очень вкусно. Особенно шоколад понравился. Я его до этого вообще никогда не пробовал. А тут целая плитка. Трофейного, обёртка вся в рисунках и иностранных надписях.
Я хотел, чтобы и у меня были такие настоящие друзья – как у папы. А ещё очень хотелось, чтобы папины друзья приехали ко мне и рассказали, по правде, каким он был. Ведь они же его знали, дружили с ним. Мне почему-то казалось, что мой папа был добрым, сильным и смелым. Но не очень весёлым. Хотя это, наверно, из-за фотографии, на ней отец получился каким-то грустным. Жаль, конечно, что я так и не успел узнать отца, а мама о нём почти не рассказывала. Ей ведь было очень тяжело вспоминать о папе. Я это хорошо понимал, ведь был уже почти взрослым, мне было целых 7 лет.
С такими мыслями я встретил конец войны. И хотя мы с мамой жили на окраине Ростова, в рабочем городке, тогда, в тот девятый день мая, нам было слышно, как из центра вдруг поднялась стрельба и небо осветилoсь ракетами. Мама вскочила с кровати, включила радио и оттуда- «Победа! Победа!» Тут уж нам было не до сна. Мама снова заплакала, но, наверно, от счастья. И у меня на душе было в тот момент очень-очень хорошо. И спать совсем не хотелось.
А затем примчалось лето. Мы играли с друзьями в казаков-разбойников, ходили на Дон купаться и ловить рыбу, лазали по деревьям и брошенным, ржавым немецким броневикам. Осенью мне пора было идти в школу, и я этого ждал с нетерпеливой радостью. И ещё мне мечталось, как мщу за папу фашистам, и в такие минуты я жалел, что война кончилась.