Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 9)
То, что произошло потом, я помню очень-очень хорошо. Моя память сохранила все вплоть до мельчайших деталей. Пылающий жарой август 1945 года Утро солнечное, птицы раскричались во дворе, прогоняя с нашего огорода соседского жирного кота. Мама торопилась на завод, быстро накормив меня кашей, строго-настрого приказала никому не открывать ни калитку, ни двери дома, чтобы не говорили. Времена в Ростове тогда были неспокойные. Мама пугала меня бандитами и воришками, которые могут забрать у нас последнее. « И тогда, Славик, тебе не в чем будет идти в школу»– напоследок у порога всегда произносила она и убегала, вечно страшась опоздать к третьему гудку.
Вскоре я уже вовсю скакал верхом на дворовой метле, представляя, что это гнедой жеребец будёновской породы. Размахивая найденной у сарая саблей, я рубил головы воображаемых врагов направо и налево. Соседский кот, гревшийся на солнышке все утро, в ужасе бежал, не выдержав моей атаки. Мне хотелось погнаться за ним, но я вспомнил, что мама запретила выходить за калитку.
Солнце начало припекать, и я забежал внутрь дома попить воды. И в эту самую минуту в дверцу калитки очень сильно, по-мужски затарабанили. Бам-бам-бам! Я, конечно, перепугался: точно бандиты, кто же ещё? И самое страшное – свое оружие, деревянную большую саблю забыл то во дворе! А другого оружия у меня в доме не было. Пистолет, который мне сделал наш сосед – безногий казак дядя Петя, бесследно исчез неделю назад.
Стук повторился, уже громче. Бабам-бабам-бам-бам-бам! Мне не пришло в голову ничего другого, чем крикнуть «Взрослых никого дома нет, уходите!» Стук прекратился, но потом в дверь калитки забарабанили с новой силой и громкий мужской голос приказал: «давай открывай, скорей!»
Тут уже я испугался окончательно и через открытое окно завопил: «Ни за что не открою!» И тут мужчина за калиткой произнес странное: «А папе откроешь?»
«Мой папа на фронте без вести пропал!» -заорал я изо всех сил и слёзы обиды и страха надавили на глаза. Но я старался быть храбрым, и сдерживал слёзы как мог, чтобы бандит не догадался как мне боязно. Вдруг у калитки завозились. «Неужели хотят перелезть через забор?»– со страхом предположил я и решил закрыть окно и дверь дома на ключ. Но тут раздался голос соседки: «Славик, открой, это тётя Тамара.» Её голос я хорошо знал. Она часто заходила к маме по разным делам. Прикинув, что мама запретила открывать незнакомым, а тётя Тамара была очень даже хорошая знакомая, я наконец решился выйти из дома и подойти к калитке.
Cоседка, стоя за забором, говорила совсем уж удивительные вещи: «Отпирай поскорее, Славик! Радость большая у вас – папка твой с войны вернулся! Живой!!»
На пороге стоял мужчина в какой-то ненашенской военной форме, страшно выгоревшей от солнца. Только пилотка на лысой голове его была такая как положено, с красной звездой. На ногах были высокие ботинки вместо сапог. Человек в странной форме был похож на моего папу с фотографии у иконы. Только очень худой. Зато этот, стоя у калитки, улыбался. «Ну, здорово, сынок!» – сказал мой без вести не пропавший папа.
Остолбенев, я в растерянности смотрел на отца, которого совсем не знал. А тётя Тома объяснила: «Не пропал он без вести, батя твой, Славик. Был в плену, а потом воевал у партизан в Польше да во Франции. Потому и домой шел так долго. Обними папку своего, не стой как истукан». После этих слов тёти Тамары, я буквально приклеился к этому, только что казавшемуся мне чужим человеку. И ставшему таким родным для меня в это самое волшебное мгновение. Отец обнял меня своими сильными руками и это я запомнил на всю мою жизнь.
Потом я часто спрашивал у отца, как он оказался в плену, что делал у партизан и откуда у него орден почётного французского легиона. Мне было интересно, куда подевались его фронтовые награды и командирские погоны. Хотелось мне узнать и про его татуировку с Жанной д Арк, и про многочисленные страшные шрамы на его теле, и про то, почему он никогда не отмечал день победы вместе с другими ветеранами. Всего он нам с мамой так и не рассказал. Не успел – ушёл рано и внезапно. Врачи потом сказали, что его всё-таки забрала война. Наша счастливая жизнь пролетела незаметно. В памяти остались только самые важные её мгновения. Наверно поэтому, я до сих пор чувствую иногда, как папа обнимает меня своими сильными руками.
Студент
Сашка не любил Советскую власть. Его отца арестовали в 38-ом. Родных сестер матери забили прикладами пьяные конноармейцы Буденного в 1920-м. Их дом в станице под Ростовом-на-Дону сожгли еще раньше вместе с бабушкой и дедом, героем Русско-турецкой войны. За что было любить Сашке власть кроваво-красного цвета? Но отец развил в Сашке любовь к Родине, к Отечеству, к России. И хотя во времена Сашкиного детства слова эти – «Отечество», «Родина» считались, чуть – ли не ругательными, папа говорил – «Люби, сына, Россию, люби людей наших, народ. Русский народ при любой власти останется, любую власть переживет». А еще учил отец Александра православным молитвам и традициям. «В них душа народа, наш характер, наше бессмертие и любовь», – навсегда запомнились Саше слова папы, сказанные в Рождественскую ночь перед самым арестом.
Когда началась война, Сашка уже учился на 2-м курсе физико-математического. В армию его не взяли по здоровью. Астма и плохое зрение сделали Сашу навсегда негодным к военной службе. Но желая хоть как-то участвовать в защите своей страны, он записался в отряд помощников ПВО (противовоздушной обороны). Вместе с девчонками и школьниками он дежурил на крышах и улицах Ростова, высматривая, а точнее выслушивая немецкие самолеты.
В октябре 41-го, враг, взяв Таганрог, вплотную подошел к стенам Донской столицы. Из студентов была сформирована отдельная истребительная рота, которая вошла в Коммунистический полк народного ополчения. Каким-то чудом попал в роту и Сашка. Ему было невероятно тяжело. С трудом преодолевая многокилометровые марши по грязи и снегу, задыхаясь до потери сознания, копая окопы, Сашка шептал про себя: «Воззовет ко Мне и услышу его; с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его…» И становилось легче. В первом своем бою у противотанкового рва Санька так и не увидел немцев. Сквозь толстые стекла запотевших очков и пургу он еле разглядел какие-то серые силуэты и слышал свист пуль и осколков. Поднявшись в атаку со стареньким «Лебелем» в руках, он что есть силы кричал «Ура!», заглушая свой страх быть убитым понапрасну.
В тот день гитлеровцы три раза пытались прорваться сквозь позиции студенческой роты. Оглохнув от взрывов, лежа в своей одиночке, Сашка повторял молитву дрожащими губами «Живый в помощи Вышняго, в крови Бога Небесного водворится». К вечеру немцы обошли их оборону с фланга и ворвались в Ростов. К утру стало ясно, что рота оказалась отрезана от основных сил армии. Сутки студенты пробивались к своим. Проходя с боями по горящим улицам города, рота потеряла за день половину бойцов. Одних скосили пулеметы на Богатяновке, других, внизу Театралки расстреляли снайперы, третьих подавили танками в Нахичевани. Лишь полсотни ребят в грязных ватниках, в порванных пальто, в обгоревших шинелях, без шапок и касок с закопченными пороховой гарью лицами смогли пробиться к своим на левый берег реки Дон. А над правым берегом стелился густой черный дым. Из-за гари пожарищ города почти не было видно. И там, в огне оставались семьи ополченцев, их дома, друзья. Санька не мог сдержать своего волнения, своей тревоги. В Ростове на Богатяновке остались мама и сестричка. Живы ли они? Уцелели среди боев? Поэтому ополченцы, наверное, больше и сильнее всех рвались в наступление. Хотелось побыстрее увидеться со своими, освободить их от немецкой оккупации.
Через неделю части Красной Армии пошли на штурм Ростова. В первых рядах наступающих шел Полк Народного ополчения, шли студенты истребительной роты. Их атака началась с плацдарма на Зеленом острове. На его пустынных пляжах Санька любил бывать с отцом летними днями. Теперь же с этих пляжей поднимались цепи ополченцев. Студенты-добровольцы первыми вступили на слабый талый лед Тихого Дона. По льду им предстояло переправиться на другой берег, по льду приходилось атаковать. Мальчишки, ставшие на войне мужчинами, повзрослев за месяц боев, не думали, что им придется принять в себя первые пули свинцового ливня гитлеровских пулеметов. Хрупкий донской лед трещал под ногами студентов. Санька старался не смотреть вниз на свои изорванные черные валенки. Не смотреть на речную воду, пузырьками видневшуюся сквозь голубую корку неокрепшего льда. Слева от него шел Серега – студент-химик. Он хорошо пел, отлично играл на гитаре. Вокруг него было всегда полно девчонок и в библиотеке, и в парке, и на танцах. Справа, нахмурив брови, топтал лед ботинками в обмотках Константин, студент юридического, спортсмен, боксер, он всегда помогал непутевому в военных делах Сашке. Именно он первый из их роты убил немца ударом ножа в горло, дерясь в рукопашной у противотанкового рва. Намертво сцепившись за руки в локтях, живой неразрывной стеной шла студенческая рота на вражеские позиции. Сильные порывы обжигающе холодного ветра с верховьев Дона валили с ног тех, кто, не выдержав, отпускал руку товарища. И те, кто падал, не могли уже подняться, скользя дальше вместе с ветром, пока не попадали и не исчезали совсем в коварной полынье. Внезапно, сразу со всех сторон раздались резкие, сухие хлопки взрывов. Рота ополченцев попала на минное поле. Противопехотные мины были поставлены прямо на лед и присыпаны снежными бугорками. Но тот, кто наступал на этот бугорок кровавым камнем уходил под воду в бездонную ледяную воронку. И подрываясь, не успевая разжать мертвую хватку рук, тянул на дно своих товарищей слева и справа. Хлопок – взрыв вдруг раздался слева от Саши. Яркая вспышка и Серега стал заваливаться куда-то в бок, все крепче сжимая Санькину руку, выкручивая локоть и увлекая его за собой на треснувший лед. В последний момент Саше удалось высвободиться и удержать равновесие. Он лишь краем глаза увидел, как Сережа, видимо, потеряв сознание от боли, тихо уходит под воду. Саньке вдруг стало невыносимо страшно и холодно. Он на миг закрыл глаза понимая, что это может быть последнее мгновение его жизни и возможно следующая мина…. Но в эту секунду со всех сторон над Доном раздалось хриплое, морозное «Ура!» Кричал ротный, кричал комиссар, кричали студенты. Разомкнув цепь, они, что есть силы, бежали к немецким окопам, до которых было рукой подать. Вот уже совсем прошел Сашкин страх, и он, вместе со всеми кричал «Ура» своим ломающимся, звонким, мальчишеским голосом. Это русское «Ура» летело вместе с ополченцами над улицами-линиями Нахичевани. Эхо несло этот клич над скверами и площадями города, умножая его солдатскими криками «За Родину!», «За Ростов!». И не было такой силы, чтобы остановить дружное «Ура» ростовских ополченцев.