Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 5)
– Ну ничего, – решил я, – когда Красная Армия вернётся, посмотрим, как вы посмеетесь.
– Андрюшка, а почему наша тётя Галя плачет, немцы её обидели? – Настя, которая сидела сейчас на коляске рядом со мной, обратила внимание на слёзы, которые блестели в глазах воспитательницы.
– Думаю, она за нас переживает. Помнишь, когда в эвакуацию уезжали, у неё тоже слёзы текли, – успокоил я Настю и покатил свою коляску к тёте Гале, чтобы её успокоить. В этот момент к ней подошла наша старенькая нянечка Надежда Николаевна и вместе они принялись рассаживать всех в грузовики. В ближнюю машину вначале усадили наших малышей. Те радовались, пищали от удовольствия и предвкушения интересной поездки на море. Ещё бы, такое приключение! Улыбался даже малой Вовчик. Когда мужик с белой повязкой взял его на руки и понёс в грузовик, Вова даже спросил у него:
– А ты на море с нами поедешь или здесь останешься?
Что тот ответил, я не расслышал, так как настала наша очередь грузиться. Тётя Галя обняла нашу нянечку, которая с Зинаидой Васильевной сели в кузов к малышам. Нас также сажали в машину белоповязочники. Хорошо они, а не немцы. Не хотелось бы мне, советскому пионеру, чтобы немец, у которого «руки по локоть в крови» нёс меня. Пусть уж лучше эти…
Галстук я, кстати, хранил в потайном кармане рюкзака вместе с фотографиями мамы и папы.
– Не боись, хлопец, всё будет гарно – говорил мне здоровенный бугай, который нёс меня. От него пахло водкой и махоркой, а меня подмывало спросить, чего же мне бояться, но с ним совсем не хотелось говорить. Пьяный предатель, какой может быть с ним разговор?
Тётя Галя тоже поехала с нами, как и наш доктор Нестор Львович, которого я лично очень любил. Я даже рассказал по большому секрету нашему доктору о своих планах изобрести протезы для инвалидов и показал ему свои чертежи. Нестор Львович очень хвалил меня и говорил, что мне нужно поступать в институт. Правда в какой – не сказал. Ну ничего, на море расскажет, – решил я и посмотрел на нашего доктора. Нестор Львович сидел на скамейке почти с краю в кузове грузовика в своей сильно заношенной шляпе. Глаза его были закрыты, а губы бледные, тонкие слегка дрожали. Если б я его хорошо не знал, то решил, что нашему врачу страшно.
Мы ехали по городу, и я посмотрел сквозь порванный брезент, желая увидеть что-то интересное. Мне повезло. Я увидел место, где мы все уже однажды были. Иногда нас вывозил на деревянной телеге в город сторож дед Саша. А в тот день он привёз меня, Настю и кого-то ещё из малышей к огромной каменной церкви. Только давным-давно в Киеве я видел такие. Купола, достающие до неба, стены, как раскинутые в разные стороны крылья волшебной птицы.
Я хорошо запомнил тогда, как Настя вдруг спросила у нашего сторожа:
– Дед Саша, скажи, а бог есть?
И тот совершенно серьёзно ответил:
– Конечно, есть, но только для того, кто в него верит.
И тогда Настя сказала ему:
– А если я буду в него верить, он исполнит моё желание?
– Конечно, исполнит, Настенька, – пристально посмотрев на неё, пообещал сторож, – нужно только его как следует попросить, помолиться.
Тогда Настя удивила меня ещё сильнее. Она попросила деда Сашу отнести ее на руках в эту церковь, чтобы там помолиться. И сторож отнёс. По правде, и мне хотелось посмотреть, что там внутри. Но дед Саша отнёс только её. Они зашли внутрь. А мы сидели на каменной невысокой ограде и смотрели, как из дверей церкви выносят мешки, какие-то ящики, доски и сено. Ведь там теперь был склад.
Но, как рассказала нам потом Настя, там, внутри, на стенах, как живые, были нарисованы святые и ангелы, а наверху под куполом на неё взглянул сам Иисус и долго глядел на неё так по-доброму, словно это был её родной папа. Она попросила бога, чтобы научил её ходить.
Сейчас, когда мы вновь проезжали мимо церкви, я задумался о том, что бы я тогда попросил у бога. Может, поездку на море?
Солнышко через дырки в брезенте нашего грузовика пробиралось в тёмный кузов. Солнечные зайчики то и дело прыгали то на одного из нас, то на другого. Вот они на Настиных русых косах, прыг-спустились ниже, на глаза. Настя улыбнулась, зажмурилась, а зайчики уже перебежали на рыжую Наталку, а от неё на тётю Галю, которая то и дело вытирала платком глаза. Когда зайчики принялись носиться по конопатому лицу Ольки Захарчук, все стали смеяться. А потом Настя запела свою любимую песню, а мы подхватили:
«Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля. Капитан, капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!».
От наших веселых песен даже Нестор Львович заулыбался, а тётя Галя, хоть и не пела с нами как обычно, но всякий раз хвалила нас и просила спеть ещё. Только белоповязочники, сидевшие у выхода, хмуро курили самокрутки, недовольно глядя на нас. Но мы пели и не обращали на них никакого внимания.
Неожиданно грузовик выехал на совсем уж неровную дорогу, поехал по пахоте, а затем и вовсе остановился. Неужели приехали? Нежели море было так близко от нашего дома? – вопросы сыпались на нашу воспитательницу со всех сторон. Один из наших сопровождающих вылез из кузова и открыл борт грузовика.
Яркий солнечный свет разорвал темень нашей машины. И вдруг где-то там, за этим ослепляющим светом я увидел, что-то прекрасное, ярко синее.
– Море-море! – в восторге крикнул я.
Все, кто были в кузове, наперебой стали орать: «Где? Где море?».
На шум из кабины выпрыгнул немец-водитель, с ним офицер и ещё один с автоматом. Немец, не знавший нашего языка, начал кричать и ругаться, чтобы мы замолчали, и даже направил на нас автомат. Уже потом, когда немец тащил меня из машины, а этот с белой повязкой посадил на свежевыкопанную кучу земли, я понял, что ошибся… Это небо, бездонное, голубое, заглянувшее в наш грузовик, показалось мне долгожданным морем.
А сейчас мы все сидели на тяжёлой и чёрной куче земли у глубокого рва и смотрели, как из кузова машины выбрасывают наши коляски и вещи. Вот от одной коляски отлетело колесо и покатилось по полю. Вот маленький чемоданчик какой-то девочки раскрылся и из него высыпались вещи: носочки, трусики и красное платьице.
«Всё это больше нам не понадобится» – вдруг понял я.
Шляпа Нестора Львовича лежала на траве, а он сидел рядом со мной, обхватив седую голову руками. Тётя Галя обняла Олю и Наталку, и вместе они беззвучно плакали, глядя куда-то под ноги, боясь поднять голову. Я же смотрел на немецких солдат и белоповязочников, которые выпрыгивали со своим оружием из только что подъехавшего грузовика и с улыбками и любопытством таращились на нас.
Лишь Настя не обращала никакого внимания на солдат. Она играла с маленькими козлятами. Когда нас выгрузили у рва, здесь, на траве, пасла козу девочка. Маленькая, лет десяти, с соседнего хутора Мишкин. Она так нам сказала. И ещё сказала, что ее имя Настя. Всем было не до этой девочки с её козой и козлятами. А моя Настя, как только села на землю, сразу, с Настей из Мишкина разговорилась. Как будто сестрёнку нашла. будто они сестрёнки.
– Настя, послушай меня, – шёпотом сказал я ей, – помнишь ты просила бога о том, чтобы научил тебя ходить?
Она кивнула, конечно, помнила, как о таком забудешь.
– Так вот, попроси бога об этом ещё раз, прямо сейчас, только проси очень сильно.
Я сделал вдох и посмотрел на нее. Она слушала меня и всё понимала.
– Настя, у тебя есть ноги и тебе просто нужно сейчас встать и пойти отсюда с козлятами и своей подружкой. Идти на хутор и не оглядываться.
Настя закрыла глаза. Я видел, как её тоненькие кукольные губки что-то шептали, а пальцы, лежащие на коленях, дрожали. Закрыл глаза и я, решив попросить у бога за Настю. Непонятно сколько прошло времени, но, когда мои глаза открылись, я увидел, как она вместе с козами и девочкой-пастушкой идут в сторону хутора, видневшегося неподалёку в осенней степи. Внутри у меня вдруг стало так тепло – словно у большой печки в доме у бабушки.
И тогда я запел.
«А ну-ка, песню нам пропой весёлый ветер…»
Неожиданно песню подхватил наш доктор, сидевший рядом: «Весёлый ветер, моря и горы ты обшарил всё на свете…».
«…И все на свете песенки слыхал», – продолжила своим красивым голосом тётя Галя.
«Спой нам, ветер, про чащи лесные про звериный запутанный след…» И вскоре уже пели все.
Налетевший откуда не возьмись ветер брызнул в лицо чем-то солёным. Может, это и был ветер с моря, который принёс капельки морской воды. А может, это были слёзы. Но этого я так и не понял, потому что потом меня убили.
Последний полёт Мефистофеля
Сразу после войны, лето 1942-го ростовчане назовут чёрным. Но начиналось оно золотом волшебных июньских рассветов. Солнечные лучи щекотали, будили Ростов-папу. Казалось, просыпаясь после весёлой ночи, он выпивал кружечку ледяного «Жигулёвского» и начинал жить своей южной неторопливой жизнью. Улыбаясь и щурясь на летнее солнце, глядел Ростов, как в уютных скверах кормят бабушки-сплетницы ворчливых голубей, как малышня играет в прогретых солнцем песочницах, как ленивые уличные коты дрыхнут днями напролёт в тёплой пыли, как деловито автомобили, трамваи, автобусы снуют по широким проспектам, наполняя их гудками, звоном и скрипом тормозов.