Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 4)
– Ждите, скоро вернусь.
Даже сейчас помню этот день в мельчайших деталях. Белоснежный мамин платок, которым она вытирала слёзы. Отцовскую колючую щетину, пахнущую одеколоном. День, когда я видел их в последний раз.
Утром сон растаял, и наступил долгожданный Праздничный день. День Победы. Обычно, в это утро с рассветом приезжали из села с цветами. Приходили дети, на машинах привозили ветеранов. Но сколько я не глядел на дорогу, по ней не ехал никто.
Ближе к полудню появились они. На кладбище приехали те два мужика-мародёра на мотоцикле с коляской. С ними были еще несколько десятков таких же. На машинах с жёлто-голубыми и с новыми, неизвестными мне, чёрно-красными флагами. Из автомобилей со смехом доставали они ломы, кирки и верёвки. А затем направились прямо ко мне.
Они долго тянули меня верёвками, пытаясь сбросить с постамента. А когда поняли, что уходить с поста я не собираюсь, перестали смеяться. По очереди взбирались они на постамент и били меня ломами. От моего тела откалывались большие куски. Вначале одна рука. Затем другая. Рёбра с кусками пыльной гимнастёрки. Грудная клетка с остатками наград. Гипсовая кровь моя покрыла белым снегом всю землю вокруг. Куски гипсового мяса лежали под постаментом, где когда-то росли розы, и цвела сирень. Теперь это уже был не постамент, а эшафот, на котором меня казнили. Меня рвали на части так, будто я попал в плен к карателям. Это только кажется, что мы, памятники, ничего не чувствуем. Я чувствовал. Ненависть и злобу людей, убивавших меня ломами. Бессильную, тупую боль от каждого удара. Обиду от того, что никто не пришел защитить меня. И отчаяние. Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Когда я наконец упал на землю, моя голова отлетела под куст белой сирени. Тело же еще долго крушили ломами и киркой.
К лету сирень уже отцвела, и я хорошо видел, как к кладбищу из села подъезжают машины. Моя голова как раз глядела в ту сторону. По дороге ехал военный грузовик. За ним ещё несколько легковушек. Они остановились рядом с пустым постаментом. На нём теперь красовалась лишь надпись «Слава героям». Из военной машины достали закрытый гроб, накрытый жёлто-голубым знаменем. Поверх знамени положили каску, такую же, какая была на моей голове, и цветное фото. На фотографии улыбался совсем молодой парень, точь-в-точь похожий на меня. И по возрасту как раз мой ровесник. Рядом с гробом шли его мама и отец. Моего друга, сельского батюшки, с ними не было. Зато рядом с гробом бежали дети, которые махали флагами. Мальчик и девочка. Может это были брат и сестра погибшего. Проходя мимо кустов, взгляд матери неожиданно упал на меня. Наши взгляды пересеклись на мгновение.
– Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! – закричала она и упала передо мной на колени.
Мать увидела в кустах оторванную голову своего сына. Другие, шедшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она всё кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять ее под руки и увести куда-то в сторону. Но те, кто шли с ней в чёрных косынках, продолжали смотреть на меня глазами, полными горя и слёз.
Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Но сделать ничего не мог. У меня не было ни оружия, ни рук, ни ног. Одна лишь гипсовая голова, которая видит сны. Которая видит большую войну и видит, как гибнут на ней все, все мы. И не останется никого. Только старое кладбище. Только голова от разбитого памятника в кустах сирени, к которой приходят матери в чёрном. Всё больше и больше.
Мы поедем с тобой на море
– А знаете, здесь совсем рядом есть море? – это воспитатель тетя Галя, видно решила поднять наше настроение за завтраком – и море это тёплое, не глубокое, даже осенью купаться можно, хотите поехать на море прямо сейчас?
– Да-да-да! – дружно закричали мы и застучали ложками по опустевшим мискам.
Манной каши сегодня положили совсем чуть-чуть и хлеба дали лишь по крошечному кусочку. Не то что в нашем старом Доме ребёнка в Черкассах. Но тогда не было войны, а сейчас… А сейчас мы отправляемся на море, это же моя самая большая мечта.
– А как же мы будем в нём плавать? – глупая Олька Захарчук принялась за своё вечное нытьё, – Я, например, даже есть сама не умею, у меня не получится в море купаться, а мне хочется.
– А у меня так вообще ножек нет! – подхватил малой Вовка и жалобно посмотрел на тётю Галю.
«Ну сейчас начнётся», – подумал я и не выдержал:
– И у меня, Вовочка, тоже ног нет, так что теперь, мне из-за этого на море не ехать?
Я много чего ещё хотел им сказать, но Галина Тарасовна меня перебила и, повысив голос, сказала:
– Воспитатели помогут каждому из вас поплавать и покупаться в море, я обещаю. А погреться и позагорать на тёплом песке вы и без нас сможете, – успокоила она всех, – но для этого мы не должны терять время и побыстрее собраться, немцы вот-вот пришлют грузовики, чтобы помочь нам добраться в санаторий на море.
Она хотела ещё что-то сказать, но задумалась и промолчала. Я же, глядя на неё, вспомнил, что раньше воспитателей у нас было много, а теперь лишь тётя Галя, нянечка да Зинаида Васильевна. Никого больше не осталось.
Собирать мне особо нечего. Большая часть моих вещей, игрушек, книжек осталась на Украине, в нашем старом доме в Черкассах. Всё, что было, я быстренько уложил в свой старый рюкзак. Рюкзак мне ещё папа подарил, когда я совсем маленький был, мы тогда в походы вместе ходили. А потом в Киеве мы с папой под трамвай попали. Он погиб, меня из-под колес выталкивая, а я без ног остался. Жалко папу, лётчиком был, меня на самолёте покатать обещал и море показать. С тех пор только о море и мечтаю.
В комнате я теперь жил один. Ещё месяц назад нас было четверо. А как немцы пришли, мои друзья из комнаты стали исчезать. Вначале Ваня пропал, ему всего 8 лет было, парализованный. Тётя Галя сказала, что его родня на хутор забрала. Он местный был, откуда-то из-под Ростова. Затем исчез Давид, прямо под вечер. За ним наш сторож с двумя мужиками в белых повязках пришли. Сказали, что переводят его в другую больницу. А пару недель назад и Семёна забрали. У него не было рук, и мы с ним смеялись, что вместе мы как один нормальный человек. Он вообще весёлый был, песни пел и анекдоты про Гитлера выдумывал. Всех нас смешил. Его и других ребят немцы на чёрном автобусе увезли в Ростов. А для меня места там не хватило. Жалко, конечно, и скучно теперь без Сёмы и других мальчишек. И как-то все быстро получилось, что Семён даже вещи свои не собрал. Так до сих пор и лежат в комнате. Тётя Галя сказала, что потом передаст. А я Сёме письмо написал и попросил, чтобы его вместе с вещами отправили.
«Друг мой Сёма. Очень скучно мне здесь одному без тебя. Надеюсь, что немцы вас не обижали, а довезли в Ростов хорошо. Кушать нам по-прежнему дают мало, а учёба уже началась. Помнишь, я тебе говорил, что, когда война закончится, я стану инженером, чтобы сконструировать новые руки и ноги для тех, у кого их нет. И тогда ты сможешь писать мне письма, играть на баяне, а я бегать и играть в футбол. Но это, когда немцев прогонят. А пока я просто черчу протезы и рассчитываю их крепления. Сёма, не забывай меня, не скучай и знай, что скоро мы обязательно встретимся. Жалко, что мне не хватило места в вашей машине, сейчас бы были вместе.
друг Андрей Большаков».
Лежит письмо на его пустой кровати и ждёт отправки. Надо бы и про море ещё ему написать, чтобы знал, где мы будем скоро.
А из моих друзей только Настя здесь осталась. Мы с ней ещё с Черкасс не разлей вода, прямо как брат с сестрой. Она одна меня понимает и жалеет, а я её. Насте уже 12 лет исполнилось и иногда она напоминает мне маму. Как же мне её всё-таки не хватает. До слёз! Как она там одна сейчас в Киеве?
Только подумал о Насте, а она тут как тут. Постучалась в дверь и заехала на своей коляске прямо в комнату. Она у неё хорошая, не скрипит совсем и легко управляется, не то, что у меня. Раньше и я на такой ездил, но по дороге из Черкасс, при эвакуации, её уронили и сломали. Но здесь, в Новочеркасске, когда нас сюда привезли, нашли мне новую. Хоть тяжёлая и скрипучая, но ездить можно.
А Настя всеми мыслями уже на море. Как все девчонки, любит она помечтать всё-таки. Вся в фантазиях, как мы там жить будем и играть на песчаном берегу, и рыбу есть на обед досыта.
– В море же много рыбы? – спрашивает Настя у меня и тут же продолжает, не дав ответить, – А ещё я читала у Жюля Верна, что в море живут всякие хищники, акулы, да осьминоги. А ещё огромные киты. Интересно, получится нам их увидеть?
– Не знаю, живёт ли кит в Азовском море, но дельфинов, наверное, увидим – ответил я и представил, как мы с Настей сидим на теплом песке и смотрим на выпрыгивающих из воды весёлых дельфинов. Над нами кружат крикливые чайки, а вдалеке плывёт белый теплоход. И когда-нибудь он увезёт нас с Настей путешествовать. И моя мама будет рядом…
– Собрались, родненькие мои? Машины уже приехали, – тётя Галя прошла по коридору, подгоняя всех нас. Но мы все уже давно были собраны, только ждали воспитателей, чтобы помогли добраться до машин.
У огромных грязно-серых военных грузовиков курили свои вонючие сигареты немцы. Чуть в стороне от них стояли эти, с белыми повязками, которые забрали Давида тем вечером. Они смотрели на нас и смеялись. А над калеками смеяться нехорошо, это все советские люди знают.