Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 3)

Другие женщины тоже приходили. Клали к моим ногам цветы, принесённые из дома, пирожки, печенье, конфеты. Каждая называла дорогое ей имя, со слезами глядя в мои гипсовые глаза. Для них, приходивших ко мне из села, я был отцом, мужем, сыном, братом. Я был Гришей, сгоревшим в танке под Оршей. Я был Славиком, морским пехотинцем, погибшим в рукопашной на Сапун-горе. Я был Ваней, сапёром партизанского отряда, убитым бендеровцами из засады в лесах под Винницей. Я не знал этих людей, но был ими.

Их могил не было здесь, на кладбище. Они лежали по всей земле, где разбросала их война. Лежали в окопах Сталинграда. В расстрельных рвах под Ростовом. В вечной мерзлоте ледников Эльбруса. В неглубоких братских могилах от Одера до Вислы. Когда мои гости уходили, у ног оставались еда и цветы. Еду быстро расхватывали птицы. Вороны, синицы, сойки и дикие голуби. На птиц я был не в обиде. Мне нравилось наблюдать, как шумно делят они между собой пирог тети Зины или домашнее печенье бабы Зои. А ещё, птица считалась всегда символом души. Может поэтому вокруг меня столько птиц?

Больше всего я любил, когда приходили дети. Они шли из села строем. Пели песни, били в барабан и дудели в горн. У них всегда было много дел. Дети красили постамент и оградку. Они рвали сорную траву, белили стволы деревьев. Закончив свою работу, дети принимались играть. Носились по кладбищу, воображая себя казаками и разбойниками. Прятались в густых кустах, догоняя друг друга среди покосившихся могил. Тогда со всех уголков кладбища доносился визг, крики и весёлый смех. В это грустное, тихое место возвращалась жизнь. Именно это мне и нравилось. Рядом со смертью обязательно должна быть жизнь. Дети были здесь этой жизнью.

Так за годом шёл год. Всё меньше становилось женщин в тёмных платках на седых головах. Стали исчезать и фронтовики. Перестал приходить однорукий со своей флягой, куда-то делась и тётка Клава. Начали засыхать её любимые цветы на клумбе перед постаментом. Зато хоронить на кладбище из села привозили всё больше. И чаще.

Затем что-то произошло. Как будто в природе что-то надломилось. В тот вечер на кладбище пришёл ветер с грозой. Раскаты грома и вспышки молний напомнили мне работу фронтовой артиллерии, тысячами стволов, порвавшую оборону немцев на реке Миус в 1943-м. Вдруг яркая молния, ударившая вблизи постамента, перенесла меня в горы средней Азии. В электрическом свете молнии я увидел, как по узкому, извилистому ущелью ползёт колонна военных машин. Грузовики, цистерны с топливом, бронеавтомобили. И внезапно по ним со всех сторон открыли неистовый огонь. В машины летели пули, мины, гранаты. Одна за другой они начали гореть. Я ощущал, что нахожусь в одной из этих машин. Я чувствовал, как заживо горел в ней, зажатый в её корпусе покорёженным, раскалённым металлом.

На следующее утро на кладбище появился военный грузовик. За ним по размокшей дороге подкатили несколько легковушек из села. Пока они скользили по мокрой грунтовке, солдаты в форме достали из грузовика закрытый цинковый гроб. На него положили небесно синий берет. В этот момент из легковушки выбежала молоденькая девушка с длинной тёмной косой. Она упала на гроб, крича:

– Егор-Егор – и стала бить по металлической крышке кулаками. Я вспомнил эту девушку. Она приходила на кладбище вместе с остальными детьми и смеялась громче всех. Сейчас она была беременна. Было видно, что совсем скоро у неё должен появиться ребёнок.

Когда гроб с телом солдаты заносили на кладбище, рядом со мной никто не остановился. Не сказал никаких слов, не положил цветы. Лишь отец погибшего, немного замедлив шаг, вдруг взглянул в моё гипсовое лицо. И покачал головой. После этого на кладбище ещё не раз приезжали солдаты. Они привозили то, что называлось на их языке «Груз 200». Этого языка я не понимал. Своих погибших мы знали по именам.

Я заранее мог сказать, когда приедет грузовик. Потому что накануне всегда видел сон. То фугас, рвущий танк на песчаной дороге. То пулю, пущенную из засады. Или ракету, сжигающую в воздухе винтокрылую машину с красными звёздами на бортах. Я видел смерть каждого, кто появлялся здесь. Я был рядом с каждым. Но не смог их уберечь.

Скоро люди из села перестали приносить мне цветы и домашние сладости. Дети тоже почти не приходили. Обо мне вспоминали лишь в День Победы. Лишь тогда видел я детей, цветы и красные флаги. И на моём каменном посту становилось немного теплее. Как в 1943-м, когда в наш сырой блиндаж заглядывала радистка Настя, чтобы поболтать со мной.

Но вскоре красные флаги пропали окончательно. Они сменились другими, диковинными желто-голубыми. Это были знамёна другой, новой, неизвестной мне страны. Но люди, приносившие эти странные флаги на кладбище в дни праздников, были всё теми же людьми. Людьми, носившими раньше красные знамена.

– Цвета флагов могут меняться, может измениться название страны – решил я – но люди остаются прежними, их ничто не изменит.

Несмотря на запустение, хоронить на кладбище по-прежнему приезжали. Жители Каменки выбрали для похорон самый дальний угол. До этого в том месте копали неглубокие ямы для одиноких стариков, которых хоронили за счет колхоза. Теперь туда привозили всех. Впрочем, там было красиво. Оттуда можно было увидеть Днепр, голубой лентой уходящий за горизонт. Машины оставляли прямо у моего постамента и дальше несли гроб на руках. Простые, дешёвые, наскоро сколоченные из досок и покрытые красной тканью. Лежали в них люди разные, не только пожившие, но и молодые. Молодых было много. Иногда я даже узнавал тех, кто бегали ко мне, когда были детьми. Я не знал, отчего они умирали. Войны же никакой не было. Хоронить стариков часто приезжал сельский батюшка. Я даже стал считать его своим другом. Невысокий, ссохшийся дедушка с красным лицом и темного цвета жидкой бородкой. В выцветшей рясе, он всегда шел впереди гроба, держа в руках большой медный крест. Батюшка громко молился, и все, кто шли за гробом, крестились, слыша слова его. После похорон он обязательно заходил ко мне в гости. Когда машины уезжали, мой друг становился напротив и читал молитву:

– Прими с миром душу раба твоего, Алексея, воинствовавшего за благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь ему вечное упокоение, яко спасавшего грады и веси, и оградившего собой Отечество, и помилуй павшего на поле брани православного воина твоим милосердием…

После этих слов мне становилось действительно легко. Я становился не каменным, а будто улетал в воздух. Как в детстве, когда я с родителями ходил в парк Горького кататься на каруселях. Качели, лодочки, карусель с сиденьями на цепочках, чёртово колесо – всё стремилось в небо. И там, в небе, всегда было радостно, легко. И мама с папой были рядом. Мне кажется, батюшка знал, что после его молитвы стоять на посту значительно проще. И ещё я никак не мог понять, откуда он знал моё имя?

Несколько раз приезжали на кладбище мародёры. Два мужика на мотоцикле с коляской. Они появлялись поздним вечером, в сумерках. Появлялись не из села, а откуда-то со стороны Днепра. Тащили с кладбища старые чугунные металлические кресты, кованые ограды и прочие вещи из металла. Всякий раз они оценивающе глядели на меня, будто жалея, что нет во мне ничего металлического. Бессильно смотрел я им вслед, когда уезжали они по ночной дороге, нагрузив крестами и разобранными оградами прицеп и люльку своего мотоцикла. В руках не было даже автомата. Он стал крошиться от времени и окончательно рассыпался на заросшую бурьяном клумбу. Вслед за ППШ начинали крошиться и мои солдатские сапоги. Когда от них начали отваливаться большие куски гипса, я понял, что скоро меня не станет.

В ту последнюю весну воздух пах бедой. Там, в краю южнорусских степей, зарождалась буря. В степи сверкали грозы, и начинался пожар. Встревоженные птицы, возвращаясь из теплых краёв, предчувствуя беду, не строили гнёзд. Люди же, приезжавшие на кладбище, были как-то особенно взволнованы, неуверенны и испуганны. Их привычный мир словно начал ломаться. Вместе за этим миром рассыпался и я. За зиму мои солдатские сапоги окончательно раскрошились. Я держался на своём посту из последних сил. Без оружия и без обуви. Мне оставалось надеяться, что перед праздником Победы обо мне вспомнят и выдадут новые сапоги и автомат. А может и постамент поправят. Об этом я мечтал.

Накануне Дня Победы мне приснился сон. Лето 1941 года. Отец с мамой провожают меня на сборный пункт добровольцев Ростова. Вместе мы молча идём по утренним улицам моего родного ещё спящего города. Солнце только выглянуло из-за Дона. Первыми лучами оно осветило на уютные дворики между домами и одинокого дворника, метущего сквер. Свежий речной ветерок играл с зелёными листьями ростовских каштанов и кленов. Мы брели среди всей этой красоты, и совсем не верилось, что где-то идёт война. Что льется кровь, рвутся снаряды, и вражеские самолеты бомбят наши города. Так не спеша подошли мы к ипподрому. По выходным папа приводил меня сюда на скачки. Мы с ним любили смотреть на лошадей.

На ипподроме развернут сборный пункт. Здесь собирались те, кто добровольно решил отправится на фронт. Я увидел своих друзей из института. Они уже записывались у командира. Боясь опоздать, я спешил к ним. Мама не могла сдержать слёз. Отец как-то особенно крепко обнял меня, пытаясь что-то сказать, посоветовать, но так и не смог. Он был не в силах меня отпустить. Всё прижимал к себе сильными руками скульптора. Мне же казалось, что на нас все смотрят и смеются. От этого сделалось совсем неудобно. Я, вырывавшись из отцовских объятий, убежал к своим. Помахал напоследок рукой и крикнул: