Андрей Кудряков – Когда памятник заговорил (страница 2)

В своих книгах для меня всегда важно сберечь, сохранить народную память о войне. Истории, которые доверили мне жители южной столицы старшего поколения, легли в основу рассказов «Черная машина», «Алкоголичка», «Последний полет Мефистофеля». Они дороги мне тем, что люди, их мудрость и память наполнили эти истории скрытым смыслом, по сути, сделав их притчами, легендами. Особое место в книге занимает и рассказ о подпольщиках Таганрога. Сегодня эти настоящие народные герои-антифашисты незаслуженно забыты. Но, работая не один год в архивах, я познакомился поближе с этими отважными, честными ребятами, и теперь мне кажется, что я знаю их давным-давно – как хороших друзей. Моё желание познакомить подпольщиков из приморского города с вами, дорогие читатели, вылилось в рассказ «Дед Мороз вернулся в Таганрог». Не сомневаюсь, что «Разговор с комполка на Миусе» может вызвать у вас удивление. Этот рассказ, основанный на дневниковых записях майора Белокопытова, показывает, каким был типичный командир Красной Армии, о чем думал, переживал, мечтал. Как жил и как умирал. Судьба отдала мне в руки коричневую тетрадь, найденную среди груды макулатуры. Если бы не счастливый случай, мы бы никогда не узнали автора дневника, прошедшего всю тяжесть боев на Донской земли в 1941-1942 и 1943 годах. Этот человек в самые страшные дни Сталинградской битвы написал в своей потрепанной тетради такие слова: «Сердцам, любящим Родину, презревшим страх среди огня и в гибели бессмертие дано». Думаю, что эти слова майора Алексея Белокопытова можно сделать эпиграфом этой книги.

Всем воинам, любящим свое Отечество

и шагнувшим в Бессмертие посвящается…

Содержание:

Когда памятник заговорил

Мы поедем с тобой на море

Последний полёт Мефистофеля

Особист

Кто стучится в дверь мою

Студент (окопная)

Милиционер из Ростова (окопная)

Ростовчанки (окопная)

Депутат (окопная)

Ангел с медицинской сумкой (окопная)

Алкоголичка

Чёрная машина

Охота. Степная быль (тихие)

Некрещённая станица (тихие)

Безногий (тихие)

Письмовик (тихие)

День Лилии (тихие)

Истребитель. Письмо к отцу (тихие)

Горящий снег (окопная)

Штурм. Ростова. Начало. Песков (окопная)

Штурм. Огненные дни. Мадоян (окопная)

Подружки (тихие)

Пощады никто не желает (тихие)

Недоеденная лепёшка (тихие)

Из дневников ростовских курсантов (окопная)

С шашками на танки (окопная)

Мёртвые кони (тихие)

Волчки (тихие)

Сержант Мартиросов (тихие)

Последний мост (окопная)

Дед (окопная)

Никто не придёт (тихие)

Огненный экипаж (окопная)

Нож. Часть 1. Начало

Разговор с комполка на Миусе

Дед Мороз вернулся в Таганрог

Когда памятник заговорил

У меня сотни братьев-близнецов. По всей стране. Отец-скульптор сделал нас из гипса. Вначале меня. А затем и братьев, по моему образу и подобию. Типовой проект. Голова в стальном шлеме со звездой, чуть склонилась на грудь. Застывший взгляд обращён в вечность. На широких плечах гимнастёрка с погонами. На гимнастёрке орден Славы, Красная Звезда, медали «За отвагу» и оборону Сталинграда. И ещё три нашивки за ранение. Два лёгких и одно тяжёлое. В руках автомат ППШ. Ноги в кирзовых сапогах. Мы – гипсовые солдаты. Целое войско. Стоим каждый на своём посту. Кто на городской площади, кто на Аллее Славы в парке, кто у Дома культуры. Мне досталось место у сельского кладбища. Вечный покой. Тоскливо, как в опустевшем доме. Тихо и красиво. Кусты сирени, душистая акация. И поля. Поля золотой пшеницы до горизонта, да тысячи подсолнухов. Каждый, как маленькое солнышко, глядит на меня.

Часто вспоминаю старого скульптора. Я не забыл, как он лепил меня в своей прокуренной мастерской. Его маленькая, высушенная горем и временем жена, со слезами держала перед ним черно-белую фотографию сына. На ней совсем ещё мальчишка-разведчик в новенькой форме с орденами и медалями. Одно лицо со мной. Задумчиво глядит с фотокарточки. Скульптор с женой называли его Алёша. Целыми днями скульптор лепил меня в мастерской. Вечером после работы сидел он на низкой перепачканной гипсом табуретке, пил кроваво-красное вино и курил. Сын Алёша пропал без вести на войне.

В тот день, когда скульптор наконец закончил работу и ушёл навсегда, я увидел свой первый сон. Приснилось, что командую я группой разведки. Нас шестеро, включая меня и девчонку радиста. Её зовут Настя. Она моя невеста. После войны у нас будет семья. А пока, пока мы плавно скользим в ночном небе среди бесконечного океана мерцающих звёзд. Наши парашюты рядом. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Я вижу, как прядь светлых волос, выбившись из-под десантного шлема, щекочет Настино лицо. Она совсем не замечает этого и показывает мне вдаль. Там бежит к морю Днепр, и полная луна отражается в его сонной воде. Наши парашюты медленно покачиваются на ветру. Они похожи на небольшие воздушные шары из какой-то приключенческой книги. Я любил читать в перерывах между заданиями. Мы приземлились прямо посреди высокой степной травы. Здесь, среди нетронутых временем полей Херсонщины, ещё стоят на древних курганах каменные скифские истуканы – молчаливые стражи вечности. Как только мои ноги коснулись земли, я сразу понял, мы попали в засаду. Всюду стали зажигаться огни фонарей, слышалась лающая немецкая речь и русский мат. Нас окружили немецкие каратели и полицаи, предлагая сдаться. Но мы решили, что лучше смерть, чем позор плена. Сохраненную на крайний случай гранату я, уже раненный в ноги, положил себе под подбородок. Вырвал чеку. Последнее, что я увидел, была Настя. Она лежала рядом, словно спала, с пулей в сердце. Любовь моя.

Это только кажется, что памятники не видят сны. Что ничего не чувствуют. На самом деле мы приходим к людям из снов. И состоим из чувств и страданий. Мы сами и есть чувства и страдания людей. Вылепленная из гипса память. Страдания, высеченные из камня. Сны, отлитые в бронзе.

Я помню тот майский день, когда большой военный грузовик привёз меня на пост. Прямо к кладбищу. Бережно ставили меня на постамент строительным краном. Опутанный стропами, я плыл по вечернему небу, как тогда на последнем задании. Кладбище купалось в сирени. Фиолетовые, белые цветы встречали меня яркими вспышками. И сотни птиц разноголосым пением радовались мне. Я становился частью этой волшебной природы, этого тихого вечного мира. Прежде чем мои гипсовые сапоги коснулись свежевыкрашенного постамента, я успел прочитать на нём надпись. Золотыми буквами: «Вечная память всем не вернувшимся с войны 1941-1945». Чуть ниже красовалась звёздочка. А дальше, в одну строчку «Слава Героям». Имён героев не было.

Утром следующего дня жители села, рядом с которым находился мой пост, собрались на кладбище. Был праздник. Праздник назывался День Победы. А село Каменка. Внезапные звуки труб военного оркестра заглушили щебет утренних птиц. Простыня, накинутая меня накануне, сползла вниз. Яркий солнечный свет брызнул осколками ослепляющих лучей в моё гипсовое лицо. Совсем рядом я увидел мужчин в парадной офицерской форме с наградами. Они видели войну. В нескольких шагах стояли женщины в тёмных платьях, в чёрных косынках на головах. Много женщин. За ними дети, колхозники, празднично одетые, с цветами. Вдруг одна из женщин, стоявших почти вплотную ко мне, закричала:

– Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! – и упала передо мной на колени. Другие, бывшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она всё кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять её под руки и увели куда-то в сторону. Но те оставшиеся в чёрных косынках, продолжали смотреть на меня глазами полными горя и слёз.

Увидел я и фронтовиков. Кто прошёл войну безошибочно определит тех, кто был на фронте, отделив их от всех остальных. Cедой, однорукий, с медалью «За Отвагу» на сильно ношенном пиджаке, он долго глядел на меня. А потом, глотая ком в горле, вытирая кулаком слезы, шепотом произнес:

– Санёк, взводный… и, резко развернувшись, явно стесняясь слёз, пошёл, не оглядываясь в село. Были и другие. Плакали, шептали чьи-то имена.

– Боря, Серёжа, Нестор, Яша, Ванечка, – слышал я отовсюду. Почему мне разом дали столько имён?

Потом часто приходилось видеть и однорукого, и женщину, упавшую передо мной. И тех других, называвших меня незнакомыми именами.

Однорукий всегда приходил под вечер. Доставал старую армейскую флягу и пил из неё большими глотками. До наступления темноты молча стоял он рядом с пьедесталом, что-то вспоминая. И каждый раз я видел слёзы на бесцветных его глазах. Тётя Зина называла меня сыночком, Коленькой. Разговаривала со мной. Обнимет крепко мои сапоги, сухими руками, прижмется к ним головой, рыдает. Она рассказала мне о своем Коленьке всё. Как родила его, работая в поле. Как спасла от голодной смерти в 1932-м. Как радовалась, когда взяли его служить на границу, где он бесследно сгинул в первые дни войны. Её подруга, большая тётка Клава, почти не говорила со мной. Но разбила у моего постамента огромную клумбу с цветами. Когда она сажала или приходила поливать цветы, я слышал, как Клава называет их по именам. Общалась с ними, как с родными. У тётки Клавы был муж Пётр Егорович и трое сыновей. Витя, Сашенька и Андрюша. Все ушли на войну. Никто не вернулся. Посадив цветы, Клава разговаривала с ними, как со своими детьми. Улыбалась, радуясь появлению первоцветов и бутонов на розах и петушках. Высокий куст белых роз – Пётр Егорович. Петушки – Андрюшки. Разноцветные дубочки – Сашеньки.