Андрей Кудряков – БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной (страница 5)

Атака отряда курсантов Ростовского пехотного училища остановила немецкий разведывательный батальон. Фашисты не рискнули перейти железнодорожную насыпь у Кошкино, думая, что там, за переездом находятся основные силы Красной Армии. Организованное сопротивление практически безоружных мальчишек вызвало уважение у бывалых вояк из частей СС.

Из воспоминаний курсанта Ростовского артиллерийского училища Виктора Астахова:

8 октября 1941

Обидно быть простым заряжающим, когда можешь командовать батареей. Через год я должен получить звание лейтенанта. Мой отец, и в 1-ю Мировую, и в Гражданскую, командовал пушками казачьей артиллерии. Я пошел по его стопам. Отец погиб месяц назад под Ленинградом. Мне хочется отомстить фашистским оккупантам за его смерть.

Три наших противотанковых орудия расположились на господствующей высоте у дороги. Мы прикрываем путь врагу в деревню со смешным названием Носовка (деревня Носово под Таганрогом). Эти пушки руководство училища сняли прямо с учебной части. Из этих орудий мы учились стрелять на полигоне, поэтому каждое из них я знаю, как свои пять пальцев. Все наши расчеты, включая ездовых, без пяти минут лейтенанты, как я.

Мы встретим врага здесь, у этой Носовки. Может быть, придется погибнуть. Но враг не должен пройти.

9 октября:

Утром женщины из деревни принесли молока, вареной картошки, хлеба. Очень просили не пускать немцев в деревню. Сказали, что не пустим, остановим фашистов. Поели очень вкусно. Поймал себя на мысли что с момента выезда из Ростова толком ничего не ели. Наверное, от волнения все эти дни есть не хотелось. Написал письмо матери и невесте Маше. После обеда продолжали окапываться. Соединили орудия ходом сообщения, углубили укрытия для расчетов.

Под вечер на горизонте появились облака пыли и дым. Над нами пронеслись четыре немецких самолета, но, кажется, не заметили. Не зря мы тщательно маскировали орудия. Затем мы увидели три мотоцикла с колясками и небольшой полугусеничный броневик. Они направлялись в деревню. Судя по всему – это передовой отряд. Разведка. Подпустив ближе, первым выстрелом подбили бронемашину. Водителя и переднего пассажира убило наповал. Машина густо задымила и ребята дали еще несколько выстрелов по мотоциклам, но не попали. Те умчались прочь от деревни. Первая победа. До вражеского бронетранспортера – 1000 метров, может чуть больше. Мой друг Леха побежал к подбитому врагу за трофеями. Вернулся и притащил с собой автомат, винтовку, пистолет, награду в форме черного креста со свастикой внутри и планшет с документами. Не успели мы, как следует рассмотреть трофеи, как появились танки. Десять тяжелых танков шли к деревне, выстроившись в боевой порядок. Командиры танков, высунувшись из люков, и искали в бинокль нашу позицию. Увидели. Вспыхнуло огнем дуло одной из стальных махин. За батареей разорвался один снаряд. Далеко! Перелет. Следом выстрел другого танка. Опять перелет. Теперь и мы открыли огонь. Мое орудие сразу попало в гусеницу одной из вражеских машин. Танк дернулся и замер. Я достал еще один снаряд. Орудие еще раз выстрелило, снаряд чиркнул вскользь башню этой же машины. Заряжаю третий бронебойный. Улыбаюсь, сейчас добьем гада. Но не успели… Откуда-то сбоку прилетел снаряд и к нам. В нескольких метрах позади орудия взрыв. Огромная сила вытолкнула меня из капонира, что-то ударило по голове, и я потерял сознание, перестав, что-либо чувствовать, видеть, понимать…

11 октября 1941.

Ночь. Очнулся в темном помещении. Пахнет навозом. Рядом стоит корова и смотрит на меня. Весь в липком. Это кровь. Неужели ранен! Очень болит голова. Услышав мои стоны, в сарай вошел пожилой мужчина. Говорит, это он притащил меня сюда, увидев, что я живой. Рассказал: от батареи ничего не осталось, орудия разбиты, ребята все погибли. Как стемнело, из деревни пришли мужики, женщины и похоронили всех, кого смогли найти. Собрали руки, ноги, головы, все, что осталось от наших курсантов и закопали в воронках рядом с батареей. Я спросил, есть ли немцы в деревне. Оказалось, что нет. Они потеряли несколько танков и дальше не пошли. Все-таки не пустили мы врага в деревню. Выполнили обещание. Я заплакал, встал, и пошатываясь вышел из сарая…

Из воспоминаний Марка Рабиновича курсанта военно-политического училища:

Готовили из нас политруков рот. Военная подготовка тоже имелась. Умели стрелять из винтовки, пистолета, знали штыковой бой, могли окопаться. Но больше внимания уделяли полит. занятиям, разъясняли звериную сущность фашизма, рассказывали, как беседовать с бойцами в ротах. Каждый из нас готов был рвать оккупантов зубами, у многих братья, друзья к тому моменту погибли на фронте. Так что, в бой мы курсанты рвались, хотя, как обстоят там дела на самом деле, не знали. И что враг у стен Ростова, было для всех полной неожиданностью. В ночь с 6-го на 7-е октября училище подняли по тревоге, раздали, какое было оружие, бутылки с керосином, гранаты и отправили под Таганрог останавливать немцев. Никто толком не знал ни численности противника, ни то, какая у него техника. Был приказ «остановить любой ценой». Вот как я описал наш бой.

12 октября 1941.

Наш курс, как и все наше военно-политическое училище, разбросали по разным участкам предполагаемого наступления немцев. Моему взводу достался участок в нескольких километрах от хутора Кошкино. Мы, вместе с неполной ротой 75-го Донского полка, прикрываем переправу через реку Миус. В этом месте река не широкая, летом, говорят, здесь проходит, колхозный скот на другой берег. Значит, может пройти вражеская техника, танки. У воды готовим замаскированные точки наблюдения, копаем чуть дальше себе одиночные окопы. У нас, курсантов, настроение боевое, приподнятое, а вот пехота копает неохотно, всё время шепчутся между собой, поглядывая на нас. Солдаты жалуются на голод. Кухни действительно нет. Те, кто отправились на хутор, вернулись с пустыми руками, не найдя там ничего съедобного. Ближе к полудню на противоположном берегу появились наши солдаты из отступающих, бегущих от врага частей. Они, представляли из себя, жалкое зрелище. Переправляясь через реку группами и по одиночке, многие без оружия, просили есть, утверждая, что бегут от самого Бердянска. Говорили, что немцы буквально у них за спиной и вот-вот будут здесь и что врагов так много, что мы его не остановим. Наш командир, вместе с командиром роты пехотинцев пытался остановить отступающих. Некоторые действительно остались. У тех, кто особо настойчиво рвался в тыл, отбирали оружие. У нас, курсантов, в лучшем случае одна винтовка на троих была. За счет этих «беженцев» вооружились немного. А враг действительно не заставил себя ждать. Несколько бронемашин, грузовиков, мотоциклов довольно быстро приближались к переправе. Близко их не подпустили.

Заговорил «Максим» наших пехотинцев, остановив немцев. Фашисты быстро повыпрыгивали из грузовиков и рассыпались вдоль берега Миуса. Раздались сухие выстрелы немецких карабинов, автоматные и пулеметные очереди. Враг прощупывал оборону, пытался определить наши силы. Мы не могли активно стрелять, патронов почти не было, да и оружие было не у всех. Так фрицы решили, что нас мало и попытались переправиться под прикрытием огня своих пулеметов. Вот тут мы им всыпали. Стреляли то наши, метко, не зря учились. Два десятка немцев мертвыми поплыли по течению.

Обозлились враги и обрушили на наши позиции минометный огонь. В бессилии ничего не могли мы сделать. Один за другим гибли мои друзья в своих одиночках. Мины иногда попадали прямо в окоп, и тогда бойца буквально разрывало в клочья. Голова, руки в одну сторону, туловище в другую. Зато сразу на смерть, без всяких мучений. Хуже, когда осколком отрывало ногу или распарывало спину, живот. Те, кому достались раны от осколков, дико кричали от боли. И этот крик был невыносим. От него становилось жутко.

Каждый из нас думал, что лучше бы сразу в клочья, чем так мучиться от нестерпимой боли. В какой-то момент пехота дрогнула. Не отступила. Хуже! Они начали вставать из своих неглубоких окопчиков с поднятыми руками. Один, затем еще и еще. Человек 15-ть таких набралось. Все взрослые, возраста моего отца. «Как им не стыдно!» – думал я, глядя на идущих в плен. Немцы прекратили огонь.

– Дядя, оставь винтовку, – неожиданно попросил кто-то из наших курсантов.

– Чтоб ты мне из нее в спину шмальнул – ответил солдат и еще выше поднял руки с оружием над головой.

– Ну, хоть патронов оставьте! – попросил уже дугой наш товарищ.

Несколько человек бросили к нам в окопчики обоймы со своими патронами. Я тоже попросили патронов у проходящего мимо бойца. Он посмотрел на меня сверху вниз глазами полными слез. На вид ему было лет 50-т, не меньше. Лицо черное от загара, все в глубоких морщинах, небритое, обветренное.

– Прости, сыночек, не могу я здесь с Вами погибать. Дома семеро деток, кто их кормить будет? – сказал он мне еле слышно и положил мне в окоп две гранаты и десяток патронов.

С поднятыми руками солдаты подошли к берегу и собрались вброд перейти реку. В этот момент наш командир встал во весь рост из своей одиночки. Фуражка слетела с его головы. Он был весь в крови. Правая рука его была оторвана выше локтя, гимнастерка порвана осколками на груди, портупея сползла с плеч. Пытаясь достать свой револьвер из кобуры левой рукой, командир кричал нам: «По изменникам Родины огонь! По предателям огонь!».