Андрей Кощиенко – Сакура-ян (Книга 6-2) (страница 41)

… Ещё на вручении документов об окончании школы мне светили лазером в глаза, хотели, чтобы я ослепла. Позже прислали в подарок, якобы от фанов, коробку с хитро спрятанными лезвиями, о которые я порезалась, открыв её. Оказалось, лезвия были испачканы трупным ядом крысы, разлагающаяся тушка которой обнаружилась в соседней коробке. Тогда я сильно рассекла себе палец около последней фаланги…

В зале неодобрительно охают после таких откровений. ЮнМи же приподнимает руку и смотрит на кисть с отставленным указательным пальцем, словно припоминая подробности. Акиро тоже смотрит на палец. После проявления чувств журналисты, обратившись в слух, вновь быстро пишут, не отрываясь; камеры целятся объективами в героиню сегодняшней пресс-конференции и на её пострадавшую часть тела.

… — Врачи сказали, что немного в сторону — и было бы повреждено сухожилие. Тогда бы я больше не смогла играть на рояле…

Представители СМИ, не поднимая голов, качают ими, словно говоря: «Ну это прямо адов ужас!»

… — Однажды какие-то ненормальные школьники дразнили мою нэко, а потом пострадали, бросившись от неё убегать. Их родители подали в суд, который признал меня виновной в «провоцировании паники» и обязал выплатить совершенно безумные компенсации этим невоспитанным детям. Вообще, судебная система Хангук всегда была против меня. Сколько бы ни было разбирательств, в итоге я всегда оказывалась виноватой! А полиция вообще никогда не находила моих обидчиков! Даже когда на мою маму и онни напали, она не сумела разыскать преступников! В аэропорту Инчхон, увешанном видеокамерами, словно новогодняя ёлка игрушками, меня закидали гнилыми бананами! Полиция и там умудрилась никого не задержать! Меня тогда просто выбесило от такой наглости! А когда мои произведения были удостоены мировых премий «Грэмми» и «Хьюго», «благодарные» хангук-сарам, в истории страны которых никогда ничего подобного не случалось, посадили меня в тюрьму, намереваясь после неё отправить на каторгу. В тот момент я ещё не достигла возраста, при котором можно отправлять на каторгу, нужно было подрасти…

Журналисты пишут, не отрываясь, но теперь уже крутя головами туда-сюда — мол, «ну надо же!»

— Много ещё всякого было, кроме этого, — говорит ЮнМи, подводя итог. — Не открытой жестокости, а уже из разряда мелочного, изматывающего давления тоже много досталось. Сейчас, вспоминая свои злоключения в Хангук, честно говоря, просто удивляюсь: как я тогда выжила? Однажды в сети мне попался на глаза совет, поразивший своей разумностью: «Не нужно возвращаться туда, где вас пытались убить. Второй раз у них это может получиться». Поэтому — нет…

— Благодаря вашему вопросу, господин Ким, — говорит ЮнМи, не отводя взгляда, — прямо сейчас ко мне пришло окончательное осознание, что я никогда не вернусь в Хангук…

— Ууу… — тихонько выдыхает журналистская братия, а операторы наводят камеры на несчастного господина Кима, которого наверняка начнут хейтить и пытаться смешать с гуано по возвращению на родину. ЮнМи некоторое время изучает его взглядом, но, не дождавшись никакой реакции, возвращается к журналистке.

— Если у госпожи Миндори всё, то тогда, пожалуйста, кто следующий? Прошу, ваш вопрос.

Акиро, сделав движение рукой, накрывает своей ладонью ладонь ЮнМи. Та вопросительно поворачивает к нему голову.

— ЮнМи-сама, ты здесь не главная, — не меняя положения руки, негромко напоминает ей японец.

Однако это «негромко» таково, что все присутствующие отлично его слышат. ЮнМи, бросив взгляд на руководителя пресс-конференции, смущается, осознав справедливость сделанного замечания. Акиро, помедлив, чтобы все присутствующие увидели его жест, убирает руку.

— Прошу прощения, Сато-сан, — искренне извиняется ЮнМи. — Я не должна делать вашу работу, но увлеклась. Извините.

Тот в ответ вежливо наклоняет голову, показывая, что всё хорошо, извинения приняты, проблем нет.

— Господин Ким, издательство «Good Day», Сеул, — произносит он. — У вас ещё один вопрос к господину Акиро. Прошу вас.

Журналист Ким, то ли разозлённый полученной отповедью, то ли решив отыграться, а может, желая набрать «очков» смелым вопросом, чтобы его не так «пинали» по возвращению, вскакивает с места и смело, даже с долей наглости, глядя в глаза «потомку древнего рода», спрашивает:

— В Хангук верят, что ЮнМи-сси — реинкарнация королевы Мён СонХва, убитой японскими солдатами. Доказательством этому является цвет её глаз. Господин Акиро, что вы чувствуете, находясь рядом с воплощением женщины, жестоко убитой вашими соотечественниками?

Зал замирает. Слышно, как кто-то тихонечко произносит «ууу-у-у-у…», и наступает абсолютный вакуум тишины. Все взоры обращаются на невозмутимого Акиро в ожидании ответа.

— В моей стране говорят, — помолчав и обдумав, наконец спокойно произносит он: Тот, кого небеса спасают дважды, избран для великой судьбы…

Акиро бросает взгляд на замершую соседку.

— … Если опираться на ваши слова, господин Ким, то получается, что ЮнМи -сама была спасена первый раз, когда её душа вернулась в этот мир. И второй раз — когда она ступила на землю Ямато, найдя здесь приют, которого лишила её родная страна.

— Вы спрашиваете, что я чувствую? Я чувствую ответственность. Не перед историей. Не перед императором. Перед ЮнМи. Потому что, видите ли… когда тебя отторгает целый народ за то, что ты слишком талантлива, — и при этом ты всё ещё способна творить и петь так, что сердце замирает, забыв все беды… — это не просто дар. Это чудо.

— И если мне суждено быть тем, кто стоит рядом с этим чудом, даже молча, даже без права прикоснуться к её сердцу, то я приму это как высшую милость.

— Так что нет, господин Ким. Я не испытываю ни малейшей вины. Я чувствую… счастье и радость.

Проследив, как недовольный журналист Ким опускается на своё место под огнём осуждающих и торжествующих взглядов японских коллег, Сато-сан, не меняясь в лице, приглашает для вопроса следующего представителя СМИ. И тут вопросы начинают сыпаться один за другим, словно горох.

Миндори Судзуки

— ЮнМи-сама, ваша книга «Цветы для Элджернона» была написана в то время, когда вы не получали понимания и подвергались насилию из-за того, что ваш талант и интеллект пугали окружающих. Можете ли вы сказать, что эта книга автобиографична?

— Все великие истории — автобиографичны. Не потому, что автор в них живёт, а потому, что он в них страдает. Я не писала о себе. Я писала о боли быть непонятой — а это, увы, универсальный опыт, знакомый едва ли не каждому человеку. Поэтому можно сказать и так.

Танака Юкико

— ЮнМи -сама, после стольких испытаний вы выбрали Японию как свой новый дом. Что оказало решающее влияние на ваше решение?

— То, что я перестала быть чужой и стала гостьей. Здесь я наконец-то точно знаю, кто я такая. Подзабытое и поэтому волнующее чувство.

Накадзима Рёко

— Вы говорили, что «устали быть чужой». Чувствуете ли вы сейчас, после столь высокой награды, что стали частью японского общества? Чувствуете ли вы себя японкой?

— Я пыталась стать частью Кореи, изо всех сил. Но в ней для меня места не нашлось. Стать настоящей японкой? Я понимаю, что это невозможно. Для этого нужно не только любить эту землю, но и родиться под её небом. Этого мне не дано. Но если вы позволите мне жить среди вас — не как иностранке, а как человеку, который уважает ваш путь и хочет осветить его своим, пусть и иным, светом… — я буду за это очень благодарна.

Мори Сё

— Вы получили Орден Драгоценной Короны первой степени — высшую награду для женщины в Японии. Как вы намерены оправдать это доверие в будущем?

— Япония может на меня рассчитывать.

— В чём, конкретно?

— Во многом.

Курода Мию

— Есть ли у вас любимое место в Японии? Вы собираетесь жить в Токио постоянно или рассматриваете возможность переехать в более тихий регион, например, в префектуру Яманаси?

— Признаюсь, я ещё только начинаю узнавать Японию. Пока мои впечатления подобны первым нотам новой музыки: они прекрасны, и не терпится услышать продолжение, но на всё требуется время. Яманаси — это место, где находится священная гора Фудзи. Очень хочу постоять у её подножия, может, даже подняться на её склон. Хочу погулять в садах Киото, послушать шёпот бамбука в Арасияме, полюбоваться восходом солнца над Миядзимой…

— Всё это — планы на будущее, мечты. Но как только позволят обстоятельства, я немедленно отправлюсь в путешествие, чтобы увидеть всё собственными глазами! Где хочу осесть надолго? Пока не знаю. Но сейчас мне хочется просыпаться там, где утро пахнет сосной, морем и тишиной.

Уэда Тайсукэ

— Вы создаёте прекрасные песни на японском языке. Как у вас это получается, вы ведь не японка? Есть ли у вас любимый японский композитор или певец, чьё творчество вдохновляет вас?

— Признаюсь честно: в Японии я второй раз в жизни и нахожусь в ней суммарно не больше двух месяцев. Стыдно сказать, но… я действительно ещё не знакома с именами ваших поэтов, композиторов и певцов. Это не от неуважения, просто потому, что у меня не было времени что-либо узнать. Но я работаю над исправлением ситуации. Буквально только что я получила диск с подборкой японской музыки. Обязательно прослушаю его в самое ближайшее время.

— Что до того, как удаётся писать песни на японском, не будучи носителем языка… честно скажу — я вообще не знаю, как пишу песни. Бывает, услышу фразу на улице, увижу отражение в стекле, выражение на чьём-то лице — и в голове возникает готовая композиция: мелодия, слова, даже аранжировка. Главное, успеть записать. Потому что, если замешкаться… всё может исчезнуть, словно только что увиденный сон.