Андрей Корбут – Хроники Ассирии (страница 22)
«Но уж лучше бы он жил самостоятельно», — сердился Шимшон, думая о том, что опять придется сориться с сыном, наставляя его на праведный путь.
На этот раз повезло им обоим. Одному — в игре, другому — в том, что он был избавлен от необходимости говорить обидные, хотя и справедливые слова.
Шимшон столкнулся с Гиваргисом, едва вошел в заросли.
По довольному лицу сына нетрудно было догадаться, что этот день оказался для него удачным.
— И здесь меня нашел, — беззлобно заметил сын.
— Ты мне нужен. Пойдем со мной, по дороге расскажу, — сухо сказал отец.
До города, где стояла армия, было не менее получаса пешком. Шимшон, по большей части, молчал. Лишь однажды, посмотрев на солнце, он заметил, что лето обещает быть жарким и сухим и дождей ждать не стоит. С ним такое уже случалось — как только останется с кем-нибудь из сыновей наедине, словно кто заставляет его в рот воды набрать. Наверное, потому, что понимал: они уже выросли, живут своим умом и что бы ты им ни твердил, все попусту.
А сын шел рядом и сокрушался только о том, что на последний кон он не поставил больше серебра: «Знать бы, что выпадет две шестерки подряд!».
Он все же ждал, что отец начнет учить его уму-разуму, мол, хватит играть, довольно нести семье убыток, и прочую чепуху, но родитель молчал, и это сбивало его с толку.
Этой зимой Гиваргису исполнилось тридцать, но выглядел он намного старше. Его курчавая черная борода успела покрыться инеем. Широкое плоское лицо было сильно обветрено, отчего кожа стала напоминать древесную кору. Серые, сильно прищуренные глаза смотрели всегда с вызовом. Изо всех сыновей Шимшона он единственный уступал отцу в росте, да еще почти на голову. И всю свою жизнь Гиваргис доказывал, что сильнее, бесстрашнее, выносливее, хитрее, удачливее своих братьев. Получалось лишь отчасти. Варда всегда одерживал верх в схватках, Арица брал смекалкой, Марона был бесстрашнее. Нинос же оказался удачливее. А как иначе можно объяснить его невероятную женитьбу на первой красавице в их квартале, которая отдала предпочтение этому заморышу, — уверял себя Гиваргис. Но в чем ему нельзя было отказать, так это в упорстве.
«Ничего, когда-нибудь я стану командиром кисира, и что вы все тогда скажете!» — сгоряча пообещал он как-то на домашнем празднике.
Шимшон почему-то вспомнил эти слова именно сейчас и подумал, что если у кого и есть шансы осуществить свою мечту, так это у него. Гиваргис уже сейчас был лучшим десятником, лучшим разведчиком и, скорей всего, станет сотником, когда отцу придется уйти со службы.
«Взять ту же историю с этой рабыней, — размышлял отец. — Варда, что бы он там ни говорил, а растаял. Мягок он слишком для сотника. Далеко ему до Гиваргиса, ой как далеко».
Шимшон рассказал сыну о поручении Гульята, только когда они вошли в город, при этом ни словом не обмолвившись об Ашшур-ахи-каре, и, прощаясь, напутствовал:
— Не геройствуй. Туртан хочет знать, в каком направлении они отправились. Как убедишься, куда едут, тут же поворачивай назад.
***
С Арад-Сином отправились десять человек. Провизии — солонины и овсяных лепешек — взяли на четыре дня. Воды же по одной фляге, ведь в пути все равно надо было останавливаться, поить лошадей. Выехав в сторону Ниневии, они вскоре повернули на север, сделали круг и поскакали на восток, туда же, куда ушла разведка Гульята. К концу дня, когда степь осталась за спиной, а справа и слева поднялись покрытые густым лесом горы, им удалось обнаружить следы разведчиков, нагнать их и приблизиться на расстояние, которое при желании можно было преодолеть за полчаса езды. Арад-Син подозвал Фархада, своего десятника, рослого сурового ветерана со шрамом через все лицо с правой стороны.
— Держимся за ними.
— Нам бы привал сделать.
Арад-Син посмотрел на сгущающиеся сумерки, на взмыленных лошадей и согласился:
— Хорошо. Костер не разводить. Выставить посты. Вперед вышли лазутчика, пусть подберется поближе, осмотрится и возвращается. Они тоже скоро станут привалом.
Лазутчик скоро вернулся, рассказал о том, что увидел:
— Спокойны. О нас не помышляют, — и добавил с ухмылкой, говорившей о том, что он не разделяет беспечности разведчиков: — Мясо жарят…
— Ступай, отдохни, — кивнул ему Арад-Син, сам же подошел к задремавшему под деревом десятнику, присел рядом, стал трясти за плечо. — Фархад, Фархад…
Но когда тот, открыв глаза, попытался встать, командир удержал его:
— Нет, нет, лежи. Шахрам вернулся, говорит, разведчики костер развели, ни о чем не беспокоятся. Что скажешь? Ты ведь Ахикара знаешь. Может, заподозрили что, нас выманивают?
Ахикар, командир разведчиков Гульята, и Фархад когда-то служили в царском полку. Потом оба попали в конную разведку, оба десятниками, иногда даже вместе ходили на задание. Товарищами они никогда не были, хотя и относились друг к другу уважительно. Фархада как лучшего следопыта очень скоро забрал к себе Арад-Син. Ахикар же, оставшись при туртане, стал у него первым командиром, отважным, решительным, осторожным, самым разумным.
Фархад был озадачен:
— Чтобы Ахикар вел себя так безрассудно? Ума не приложу… Разве что у него несварение желудка. Вот и потянуло на горячую пищу.
— Боюсь, как бы он нас не заметил. Нарочно делает вид, что беспечен, а сам за нами следит, — предположил Арад-Син.
— Как по мне, слишком мудрено, даже для Ахикара.
— Вот и проверим. До полуночи отдыхай, а там возьми того же Шахрама и давай-ка походи вокруг нас.
Отдав такой приказ, командир отправился спать. Растолкав стражников, лег между ними, чтобы согреться, — в горах ночью было свежо, — да еще закутался в плащ. Засыпая, он думал о жене и сыне, а еще о том, что пора бы ему устроиться на место поспокойнее, чем нынешнее.
«Все-таки уже не юноша давно, да и дети вон пошли, — заговорила в нем гордость, — не расти же им без отца».
Женился Арад-Син еще совсем молодым, по воле отца, невесту до свадьбы не видел и долгое время был к ней безразличен.
С тех пор прошло десять лет. Все, кто не понаслышке знал, что такое внутренняя стража, боялись одного имени Арад-Сина. Даже Набу-шур-уцур порой испытывал оторопь, когда видел, к каким пыткам прибегает его подчиненный. Помимо этого, он был полезен и во многом другом: найти нужного человека, выведать о планах врагов, склонить к заговору кого-нибудь из неблагонадежных сановников, чтобы потом за это их и уничтожить, превратить убийство в несчастный случай — ко всему этому Арад-Син имел самый настоящий талант.
Можган стала его единственной слабостью. С того самого дня, когда она потеряла ребенка, дом стал для него священной обителью, лишь здесь он чтил богов и боялся их гнева. Слово «любовь» для него было незнакомо, но он заботился о жене так нежно, так трепетно, так искренне, что даже сварливая рабыня забыла о его прегрешениях и стала относиться к нему с почтением, чего от нее нельзя было добиться долгие годы.
«Дом, полный счастья, — часто с грустью говорила об их семье Можган. Она смотрела в его непроницаемые глаза и уговаривала: — Возьми себе вторую жену. Зачем тебе такой пустоцвет, как я?!»
Он гладил ее своей сильной грубой рукой по волосам, обветренными губами целовал в лоб и нос, сиплым басом успокаивал: «Мне никого, кроме тебя не надо».
Когда она забеременела, все сочли это чудом. Он впервые за долгие годы появился в храме, каждый день молился, и хотя до последнего не верил, обрел-таки сына…
«Я хочу, чтобы он был счастлив, — сказал Арад-Син, взяв младенца на руки. — Мы так его и назовем —
Однако уже на следующий день счастливый отец был вынужден покинуть и жену, и чадо, вместе с армией Син-аххе-риба выйдя в поход на Тиль-Гаримму.
«Береги себя, я ведь так тебя люблю», — со слезами прощалась с ним Можган.
Он обещал, говорил, что служба у него без опасностей, без лишних тревог и ни о чем волноваться не стоит, успокаивал: «Не переживай зря, а то еще молоко пропадет».
А между тем с начала этой войны внутренняя стража потеряла шестерых, даже несмотря на то, что не участвовала в штурме.
Двоих посланных вперед лазутчиков, выдававших себя за торговцев певчими птицами, раскрыли почти сразу, хотя и по воле случая — кто-то из покупателей на рынке обнаружил среди их багажа корзину с голубями. Разъяренная толпа разорвала обоих ассирийцев на части. Когда армия Син-аххе-риба подошла к Тиль-Гаримму, их головы, водруженные на длинные пики и выставленные напоказ перед главными городскими воротами, уже высохли на солнце.