Андрей Корбут – Хроники Ассирии (страница 24)

Мне некуда было бежать, негде было спрятаться, не от кого было ждать помощи. Разве что от царской стражи, сопровождавшей наш караван, но для них я был лишь одним из многих путешественников, чья жизнь ценилась куда меньше, чем товары, которые они охраняли. И все-таки стражники оставались для меня последней и единственной надеждой.

— Дияла, что ты везешь в Ниневию? — поинтересовался я.

— Ткани для домашних, купила немного, потому что хотелось подороже и получше. И пятьдесят рабов. На рынке Хальпу они обошлись мне почти даром.

Это было немного. Дияла довольствовалась малым: продала вино, взяла серебро — и домой…

— Сделка была выгодная? — снова спросил я.

Вместо ответа Дияла сняла с пояса два толстых полных кошеля и, довольная собой, подбросила их на ладонях. А потом расстроилась, почти до слез, потому что, заглянув мне в глаза, поняла, на какую жертву я ее толкаю.

— Думаешь, этого хватит, чтобы стража охраняла нас до самого дома? — выдавила она.

— Если бы мы нанимали их в Хальпу или Ниневии — тогда да. Здесь… Вряд ли. Но нам этого и не надо. Просто поверь мне и отдай на время это серебро в мои руки.

Все те дни, что мы шли по пустыне, единственным развлечением стражи были кости.

Как только серебро кончалось у одного, в игру вступал другой, заканчивалось у этого — садился третий. Никто из них не отказался бы от соблазна раздеть одного из торговцев, которых они сопровождали.

Едва мы расположились на привал, я взял Марона, серебро Диялы и отправился к царской страже.

Найти игроков было нетрудно. Еще проще оказалось разбудить в них интерес ко мне, когда я сказал, что ставлю на кон сразу два кошеля, полных серебра. Желающих ответить мне нашлось трое, один из них, к моей радости, был сотником.

О, великие боги! Подарите мне хоть чуточку азарта, холодного рассудка у меня хоть отбавляй… Ведь я не проигрываю в кости.

Сотник, пунцовый от переполнявших его чувств, к полуночи стал самым большим моим должником и полностью созрел для переговоров.

Тогда я отвел его в сторону, вернул все выигранное у него и у других стражников серебро, и сказал, что вдобавок прощу весь долг, накопившийся за ночь, при условии, что я, Марона и Дияла будем под надежной охраной целые сутки кряду до конца путешествия.

— Похоже, в Хальпу ты выиграл больше, чем смог унести… Я прав? — подмигнув мне и своей удаче, сказал сотник, искренне радуясь, что удалось так просто выйти из крайне затруднительного положения.

Люди Набу-Ли провожали нас до самой Ниневии, посматривая на нас издалека, как свора собак на свежее мясо, на которое не смели посягнуть в присутствии хозяина, захлебывались слюной, подходили ближе, рычали, но, получив пинка, поджимали хвост и поспешно прятались в кустах до следующего раза, пока голод не брал верх над осторожностью.

Они так и остались голодными.

20

Весна 685 г. до н. э.

Восточная Каппадокия

С наступлением темноты армия выступила из Тиль-Гаримму по мощеной дороге, ведущей на север, по речной долине пересыхающей Тохма-Су, чтобы оттуда подняться в горы. Шли одной колонной, растянувшейся на добрый десяток стадий, сверкая чешуей из стали и бронзы, стройными рядами, соблюдая строжайшую дисциплину. В авангарде — две сотни конников из царского полка; за ними — пешие: эмуку наместника Ша-Ашшур-дуббу из провинции Тушхан и эмуку наместника Набу-Ли из провинции Хальпу; в середине — колесницы вместе с Арад-бел-итом и Гульятом. Замыкали марш царский полк и конница. Помимо этого с обеих сторон войско сопровождали по одной сотне конных воинов, удалившиеся от основных частей на расстояние двух стадий. Обоз и инженерные войска не взяли.

Всех встреченных людей было приказано умерщвлять, в пути не останавливаться, разговоров не начинать, костров не разводить.

После двух часов пути наместник Набу-Ли на тяжелой колеснице, запряженной четырьмя лошадьми, со штандартом своего эмуку с изображением мифического Лаббу обогнал строй, чтобы пообщаться с Ша-Ашшур-дуббу, для чего даже перебрался в его повозку.

— Каково! — тихо возмущался Набу-Ли. — Мы думали, что все кончилось, а оказывается — это только начало нового бесконечного похода! Да еще какого! С кем мы будем сражаться! С киммерийцами, у которых нет ни городов, ни серебра, ни золота. О боги! Ни славы! Пустая бесполезная война, ради честолюбия молодого царевича и одного лишь желания царя доказать, что Арад-бел-ит — достойный продолжатель дела своего отца…

Ша-Ашшур-дуббу со всеми этими словами соглашался и кивал, осторожно добавляя от себя яду:

— Я получил известия из столицы, от царицы Закуту, она интересовалась ходом войны. Пришлось ответить ей как есть. Сообщил ей последние новости.

Набу-Ли довольно потер руки:

— Тогда царя ожидает горячая встреча. Царица не простит ему возвышения Арад-бел-ита.

— Она все еще надеется, что наследником будет объявлен ее сын?

— Поверь, не напрасно. Вчера ко мне приходил Адад-шум-уцур. Намекнул, что жречество готово поддержать Ашшур-аха-иддина, если найдет в нас опору…

Ша-Ашшур-дуббу произнес последние слова совсем тихо, но Набу-Ли показалось, что они были сказаны в полный голос; он заметно вздрогнул и посмотрел по сторонам: кто его знает, вдруг этот возница, стоящий вместе с ними в колеснице и управляющий четверкой лошадей, — тайный соглядатай Арад-бел-ита.

— Нет, нет, — Ша-Ашшур-дуббу догадался о его страхах, и успокоил: — Мой колесничий из бедуинов и не умеет писать, а язык я отрезал ему еще прошлым летом, чтобы спать спокойно.

Армия шла всю ночь и все утро. В полдень, остановившись среди труднопроходимых зарослей благоухающего мирта и дикой фисташки, разбавленных редкими дубами, ассирийское войско сделало привал.

Арад-бел-ит уединился в шатре вместе с Гульятом, чтобы еще раз выверить путь на север. Их маршрут пролегал через старые невысокие отроги Центрального Тавра, через горное плато, изрезанное множеством небольших речек и ручьев, порой обрывистое, порой совершенно открытое и плоское как ладонь, с редкой растительностью и практически безлюдное. По обоюдному мнению, киммерийцы должны были стоять в предгорьях Тавра, ближе к реке Галис. Но то, о чем знал царевич, приближало встречу с ними как минимум на два дня. И понимая это, он проявлял осторожность и заранее искал место для битвы.

— Тронемся в путь на два часа раньше. Возьмем немного севернее, будем идти вдоль вот этой ложбины, — он провел рукой по карте, указав направление. — Затем здесь подойдем к реке и на рассвете встанем на ее берегу лагерем.

Гульят усомнился в правильности такого выбора:

— Мой господин, разве твоя армия должна петлять точно заяц? Мы напрасно теряем и время, и силы.

Они посмотрели друг другу в глаза. Туртан не верил царевичу, Арад-бел-ит не имел права рисковать армией и всем походом, и ему надо было на что-то решаться.

— Дорогой Гульят, пока твоя разведка ищет стан киммерийцев, мои лазутчики доложили, что ситуация изменилась. На помощь киммерийскому царю идет его сын. Как только их силы соединятся, они выступят навстречу нам.

— Насколько? Насколько больше их станет?

— Общая численность — восемь тысяч.

— Тогда я против того, чтобы продолжать поход. Как я понимаю, ни о какой внезапности уже не может быть и речи. Сейчас у нас хорошая позиция, если же мы разобьем здесь укрепленный лагерь, это даст нам еще большее преимущество, а люди и кони не будут истязать себя в ночном марше.

— Мудрый совет. Так и поступим…

Они были недовольны друг другом, но обоим приходилось мириться с существующим положением вещей и царской властью. А потому Гульят, вернувшись к себе в шатер, надиктовал своему писцу донесение о странном поведении Арад-бел-ита и изменившихся планах, вызвал посыльного офицера и приказал немедленно доставить табличку царю. В это время царевич говорил с Набу-шур-уцуром:

— Ты все слышал?

— Да, мой господин.

— Туртан отправит царю гонца… Знаю, отправит. Перехвати это послание и доставь мне.

21

Весна 685 г. до н. э.

Восточная Каппадокия

— Отнести ему поесть, — приказал на ночном привале Арад-Син, посмотрев на Гиваргиса, привязанного к дереву. Шахрам отломил кусок лепешки, взял немного солонины и пошел к пленному.

— Он бы, наверное, и от вина не отказался, — пошутил кто-то из стражников, но, напоровшись на хмурый взгляд командира, тут же осекся.

— Что будешь с ним делать? — тихо спросил Фархад. — В живых ведь оставлять нельзя.

Они давно допросили его, узнали, что воин выполнял распоряжение туртана, но когда десятник занес над головой Гиваргиса меч, Арад-Син неожиданно остановил расправу:

«До утра пусть живет!»

Ему надо было подумать.

А вдруг это тот самый шанс, что даст возможность поближе подобраться к туртану?

Арад-Син превосходно разбирался в людях.

Его пленник был достаточно силен и храбр, чтобы, оставшись один на один, убить любого, и в то же время в нем жил трус, который перед лицом смерти пойдет на что угодно, чтобы спасти себя. Зато честное открытое лицо обычного солдата внушало доверие. Разве не это так любит туртан в своих подчиненных?

Гульят был крайне осторожен в выборе офицеров, свиты, слуг, собственной охраны, и все попытки приблизить к нему кого-то из внешнего круга пока терпели крах.

— И почему же его нельзя оставлять в живых? — неожиданно резко ответил своему десятнику Арад-Син.