Андрей Клочков – Хаад-Зур 2680-2685 (страница 7)
фонтанчики брызг, и убегала порой довольно далеко. «Вот ведь интересно,
– подумалось мне, – как легко животное адаптируется к новым условиям – и
меня, незнакомого ей человека, приняла моментально, и щедро делится
своей радостью. Почему многие из нас, людей, лишены такой легкости
бытия? Или мы, высшие существа, не созданы для счастья? И, как
наркоманы, обречены гоняться за все новыми и большими дозами его, никогда не удовлетворяясь достигнутым?»
Метрах в пятнадцати левее меня лежала темно-бурая приличных размеров
колода. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это настоящая
окаменелость, испещренная серебристыми нитями металла, похожего на
пирит, отложившегося по трещинам и радиусам годовых колец. Место
вполне подходило для нашего с Мухой «пикника». Прислонив к колоде
ружье, выложив немного пищи для собаки, я с удовольствием скинул
надоевшую за эти дни одежду и, осторожно ступая, двинулся в сторону
прибоя.
– Сторожи вещи! – строго приказал я жадно поглощавшей кусочки сушеного
мяса Мухе, словно она могла меня понять, словно мы были в зале
ожидания Московского космопорта, переполненного людьми.
Вода оказалась восхитительной! Зайдя по пояс, я сразу погрузился с
головой, наслаждаясь всем своим существом радостным ощущением
слияния с океаном. Тем более с инопланетным! Из соображений
безопасности отплывать от берега не решился, но и тут, на месте, было
превосходно! Попавшая в рот морская вода оказалась такой же горько-соленой на вкус, как и у нас, на Земле. По цвету и прозрачности она тоже
ничем не отличалась. Разглядывая подводный мир, удивился отсутствию
какой-либо живности: песчаный склон плавно убегал в глубину и метров
через двадцать терялся в фиолетовых сумерках. Эта видимая
безжизненность несла в себе какой-то отпечаток скрытого напряжения и
затаившейся угрозы. Мне стало неуютно, и, посидев еще с минуту, я
быстренько и без лишнего шума выбрался на сушу: «Надо быть начеку, все
это затишье – только видимость». И с удовольствием растянулся на песке, подставляя еще горячим лучам уставшее за день тело, полностью
полагаясь на чутье моей несравненной Мухи, которая не подпустит без
предупреждения чужаков.
Красный шар солнца все ближе и ближе клонился к горизонту, растягивая
черные тени от колоды и ружья. На океане воцарился полный штиль.
Зеркальная поверхность воды, искрясь всеми оттенками алого, несла в
себе такой заряд радости и силы, что мне захотелось петь! И я бы спел, если бы не отчаянный лай. Вскочив на ноги, я увидел собаку, энергично
разгребающую лапками песок. Недолго думая, выхватив нож, я кинулся к
ней на помощь. И очень скоро наткнулся на что-то твердое. Каково же было
мое удивление, когда из песка с полуметровой глубины я извлек
здоровенного, размером с футбольный мяч двустворчатого моллюска, одного из тех, что были на фото, так любезно предоставленных капралом.
– Вот это удача! Что бы я без тебя делал, зверюга?!
Запеченный на углях моллюск показался невероятно вкусным. Уже засыпая, я с благодарностью взглянул на свернувшуюся у моих ног собачку и понял, что у меня появился настоящий и пока единственный в этом мире друг.
2
С первыми лучами восходящего светила невысокий, худощавый мужчина с
загорелым изрезанным морщинами лицом и седыми, отпущенными по пояс
волосами неспешной уверенной походкой поднимался по вырубленным в
известняковой стене ступеням, ведущим на вершину Большого плато. На
вид ему было за пятьдесят. Вся его одежда состояла из подпоясанной
накидки, наподобие индейских пончо, и грубой работы кожаных сандалий. В
руках он нес небольшую жестянку, наполненную водой. Лестница вела от
пещеры, где жил этот человек, к молельному камню, что покоился белой
глыбой на краю обрывистого склона плато.
Каждое утро он совершал омовения и открывался, подобно бутону цветка, подставляя свою бессмертную суть щедро разливающейся Божьей
благодати. Счастье, которое он научился испытывать от слияния с миром,
наделяло его теми силами и талантами, что давали возможность видеть во
времени и быть в любой части света, куда бы ни устремлялся его дух. Он
уже не мог существовать без молитвы, как клинок без точильного камня, и
через эти ежедневные труды получал радость наблюдать жизнь в ее
истинном первозданном свете. Все было и просто и сложно, когда перед
ним представало, как единое целое, непередаваемое лицо Добра-Зла. При
этом люди, с которыми ему когда-то довелось общаться, обязательно
обладали двумя лицами, одно из которых всегда «дремало». И только
немногие из них желали избавиться от этой двойственности. И еще
меньшим такое было по силам.
Привычно усевшись лицом к восходу на отполированную временем
поверхность камня и поставив перед собой жестянку, человек вдруг