Андрей Клочков – Хаад-Зур 2680-2685 (страница 17)

началась. Я с досадой подумал, что, возможно, сегодня так и не сомкну глаз.

Очень не хотелось быть застигнутым врасплох.

Время от времени приходилось подбрасывать веток в костер, и тогда

пещерка озарялась неровными всполохами красноватого пламени, отвлекая внимание и навевая воспоминания из прошлой жизни. Почему-то

вспомнилось, как мы с ребятами, еще в студенческие годы, отправились в

большой поход по Волге… Тогда мы тоже ночами сидели у костра на берегу

реки, пели песни, выпивали, спорили, строили планы… Чувствуя себя

полными сил энтузиастами, способными самостоятельно воплотить в жизнь

самые дерзкие мечты. И хотя вслух я всегда подтрунивал над всеми этими

фантазиями, но в глубине души тоже был оптимистом-мечтателем. Да и как

иначе, если тебе неполных двадцать лет?

– Понимаешь, Цимлянский, сегодня, в условиях торжествующей демократии

и гегемонии закона, наше общество сильно, как никогда. Мы стоим на

пороге очередной информационной революции. И в том немалая заслуга

титанической деятельности нынешнего кабинета правительства. И твой

скепсис мне не понятен. Что ты вечно ноешь? Мы же включаемся в

большую игру, мы – новое поколение. Нам все карты в руки! Или ты не

чувствуешь в себе сил для битвы за место под солнцем?! Тогда отойди в

сторону и не путайся под ногами. Так будет честнее! – запальчиво

тараторил наш главный спорщик Витька Зотов.

– Когда пройдет время и когда ты поймешь, кто ты – печь демократии или

дрова для нее, тогда и поговорим. Но только не забывай, что и печь, и

дрова служат для обогрева кучки олигархов – так высоко чтимого тобой

Всемирного правительства. Что же касается всех этих

техноинфореволюций, то заметь, нас кормят ожиданиями на протяжении

поколений, но ничего не происходит. Проще дождаться второго пришествия

Христа. Мы медленно и неэффективно, как слепые, движемся, но куда? Это

вопрос. А пока я тронут твоим оптимизмом и желанием толкаться локтями –

за место под демократическим солнцем. Только смотри не обгори, сынок.

– Вообще-то я могу и по мордам за такое высокомерие дать! – горячился

уже изрядно поддавший Витька.

– Да пошел ты…

Ребята нас успевали растаскивать вовремя. А жили мы, в общем-то, дружно.

Не знаю точно, что потом с Витькой стало. Ходили слухи, будто сменил он

уйму разных компаний, поработал даже на Эдеме, но ввязался в какой-то

конфликт с начальством и в итоге затерялся в Азии мелким клерком на

горно-обогатительном комбинате. Запил, потом долго лечился от

алкоголизма.

Потом я почему-то вспомнил свою первую любовь – маленькую стройную

блондинку из отдела маркетинга, с первого места работы. Ее звали Эмма.

Роман был страстным и коротким. Расстались по молодости и глупости, сейчас не вспомню, из-за какого пустяка. Позже, уже после своей женитьбы, я пожалел, но, увы, «поезд ушел».

Вспомнилось, как мы в первый раз поцеловались, сидя за столиком в кафе: играла тихая музыка, за окнами в синих вечерних сумерках лежал снег… И

какие неодобрительные взгляды бросала в нашу сторону уже не молодая

официантка! А нам, потрясенным невесть откуда свалившимся счастьем, было все равно.

Я открыл глаза оттого, что кто-то осторожно тряс меня за плечо.

4

– Нехорошо будить своего спасителя в такую рань, но времени у нас мало,

– послышался ровный уверенный голос.

В бледных рассветных сумерках на красных углях костра пыхтел

небольшой медный чайник, а рядом с царственной осанкой сидел человек, протягивая мне дымящуюся чашку и кусок лепешки.

Я не сразу сообразил, что это был раненый: волосы аккуратно зачесаны

назад, прорехи на плаще заштопаны, на припухшем лице следы какой-то

желтой мази.

– Топленый жир трескуна – первое средство в таких случаях, – ответил он, упреждая вопрос. – Это животное очень похоже на земную ящерицу. В

момент возбуждения, резко сгибая и распрямляя хвост, издает характерные

звуки, напоминающие треск сухой ветки. Но выпей чаю и, пожалуйста, расскажи, наконец, о себе и о том, как ты тут очутился. Я, обещаю, представлюсь позже.

Было такое странное ощущение, будто он меня спас, а не наоборот. В его

облике чувствовалась и властность и сила, но главное – сразу было

понятно, что этот человек обладал каким-то исключительным знанием или

качеством, которое притягивало к себе и, одновременно, делало его

поведение абсолютно искренним, без всякой рисовки. И я как-то сразу

понял, что смогу рассказать ему все без утайки – всю свою прежнюю жизнь

без страха и стеснения. Но не биографию, конечно, а куда более важные

вещи. Я почувствовал, что мне это необходимо самому, возможно, чтобы

убедиться в том, что тот старый мир уже утратил былую власть надо мной, что жизнь прямо сейчас начинается с чистого листа, и вместе с ней