Андрей Клименко – Последняя Баба Яга (страница 2)

Яга такое презирала.

Но презрение не отменяло опасности.

Белая трещина в печи дернулась еще раз – и вдруг выплюнула на пол пригоршню мелких предметов. Что-то звякнуло, что-то скользнуло под лавку, что-то ударилось о ножку стола.

Варвара с криком метнулась вниз первой, но Яга оказалась быстрее. Она поддела кривым ножом гладкую, блестящую вещицу размером с ладонь.

Вещица была черная, плоская, с блестящей мордочкой. На ней вдруг вспыхнул свет, и в этом свете отразилось лицо Яги – длинное, сердитое, с ледяными глазами.

– Гляди-ка, – протянула она. – Зеркало без рамы. И без стыда.

Филимон подошел ближе.

– Осторожнее. Вдруг кусается.

На гладкой поверхности сами собой зажглись белые знаки. Потом картинка. Неясная, дерганая. Чей-то подбородок. Половина носа. Резкий голос, будто человек говорил из жестяной банки:

– …да ты держи нормально! Я ничего не вижу! Алло? Алло, ты где вообще?..

Яга чуть не выронила вещицу, но удержала. Варвара в ужасе распушилась.

– В нем человек! Маленький! Плоский!

– Не человек, а морока, – сказала Яга и ткнула ногтем в светящуюся поверхность.

Голос оборвался. Картинка дрогнула и погасла.

Несколько мгновений в избе стояла такая тишина, что слышно было, как на полке в банке шевелится маринованный глаз.

Потом Варвара торжественно выдала:

– Ну все. Докатились. Люди начали залезать в стекляшки. Я всегда говорила: добром это не кончится.

Яга положила вещицу на стол, будто дохлую, но подозрительную рыбу.

– Не в стекляшки они залезают. Они в собственную дурь залезли так глубоко, что уже обратно не выползут.

Она сказала это грубо, а внутри у нее неприятно шевельнулось другое чувство – не страх, нет, страх был для тех, у кого есть время на слабость. Скорее досада. Мир, который она знала, снова треснул. И трещина пролегла уже не по окраинам, где дышат древние дубравы и дремлют забытые боги, а совсем рядом, у печного жара, у собственного порога.

Изба заскрипела половицами, будто переминалась с ноги на ногу.

– Спокойно, старая, – сказала ей Яга. – Не рассыплешься. Не дождутся.

Изба послушалась, но в трубе все равно нервно загудело.

Яга села к столу, притянула к себе толстую книгу в потемневшей кожаной обложке и раскрыла ее там, где между страниц был зажат высохший лист рябины. Книга называлась «Память о швах, порогах и прочей дряни, через которую мир норовит расползтись». Название было длинное, но точное.

Страницы шелестели, словно перешептывались.

Яга водила по строчкам узким пальцем.

– Так… «Если в печи проявится белая рана, а из нее выпадут вещи чуждой работы…» Ага. «…значит, граница не просто ослабла, а зовет». Ну спасибо, старый хрыч, очень полезное замечание.

– Кто писал? – спросил Филимон.

– Первый муж.

Кот сел.

– У тебя был муж?

– Был.

– И ты его… пережила?

Яга подняла глаза.

– Не груби завистливо.

Варвара каркнула так, что едва не свалилась с перекладины.

– Я бы на месте мужика тоже долго не выдержала. Представляю: просыпаешься, а тебя уже оценивают.

– Ты на своем месте, Варвара, и это уже испытание для мироздания.

Яга вновь опустила взгляд в книгу.

Строчки поплыли, сложились, изменились. Так бывало, когда книга считала нужным говорить не то, что в нее когда-то написали, а то, что следовало услышать сейчас. Чернила темнели, взбухали, как живая кровь, и на странице проступили новые слова.

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ РОДА, НЕ ЖДИ ПОКОЯ.

ШОВ ОТКРЫТ НЕ В ЛЕС, А В ВРЕМЯ.

ЧТО ПОТЕРЯНО ТОЙ СТОРОНОЙ, ИЩЕТ ТЕБЯ.

ЧТО ПОТЕРЯЕШЬ ТЫ – ОТЗОВЕТСЯ ТАМ.

Яга застыла.

Она не любила пророчества. У пророчеств была гадкая привычка влезать в жизнь без приглашения, опрокидывать порядок и потом делать вид, будто так и надо. Особенно если в них звучало слово «последняя».

Она терпеть не могла это слово.

Лет двести уже терпеть не могла.

Последняя ведунья северного круга. Последняя хозяйка перекрестков. Последняя, кто помнит настоящие имена ветров. Последняя, у кого печь еще может переварить не только тесто, но и заклятие. Последняя, последняя, последняя – словно мир решил не просто состарить ее, а еще и подписать на лбу красными чернилами: конец партии.

– Пфе, – сказала она наконец. – Напугали ежа кочергой.

Но сказала слишком быстро.

Филимон смотрел молча. Он знал ее давно. И достаточно, чтобы отличать настоящее равнодушие от того, которое Яга натягивала поверх тревоги, как старый платок.

– Может, запереть шов? – спросил он.

– Может, и солнце на ночь в чулан убрать? Если шов зовет, простым замком его не заткнешь. Тут или ждать, кто вылезет, или идти смотреть самой.

– Не ходи, – каркнула Варвара неожиданно тихо. – Нехорошо там сегодня. Лес весь к вечеру оглох. Даже омут молчит.

Это было серьезно. Когда молчит омут, жди либо утопленника, либо чиновника, а иногда и того хуже.

Яга встала.

– Значит, и правда пора.

Она распахнула сундук у стены. Внутри, среди мехов, костяных коробочек, узелков и вещей, чьего назначения лучше не знать после заката, лежала ее дорожная сбруя. Пояс с карманами. Медный крюк. Мешочек соли. Костяной свисток для нежити средней вредности. Склянка с черным песком. Нитка янтарных бусин, каждая из которых хранила по одному несказанному проклятию. И, конечно, ступа.

Ступа стояла в углу, как старый боевой конь, которого давно списали все, кроме хозяина. Дубовая, потемневшая, с металлическими обручами и рунами по борту. Внутри виднелись царапины, следы травяной золы, присохшие пятна от зелий и маленькая вмятина, которую оставил когда-то чорт, слишком самоуверенно сунувшийся не в свое дело. Рядом прислонялся пест – тяжелый, гладкий, с узором, похожим на молнии.

Яга провела по ступе ладонью.

– Ну что, старая подруга. Полетим, пока мир не решил совсем с ума сойти?

Ступа глухо стукнула дном о пол, как бы отвечая: давно пора.

Филимон закатил глаза.

– Опять меня трясти будет.