Андрей Киллер – Дневник выжившего (страница 5)

Не бандит. Это Эйден понял сразу, по какому-то безошибочному чутью, которое вырабатывается быстро когда цена ошибки — жизнь. Бандиты держались иначе: шире, агрессивнее, с той особой развязностью которая маскирует страх. Этот стоял тихо. Руки вдоль тела, ничего в руках. Куртка не по сезону, ботинки разные — левый явно не его размера. Худой так, что скулы отбрасывали тени. Примерно его возраст, может чуть моложе.

Такой же. Просто выживший.

Эйден не потянулся к ножу. Незнакомец не сделал ни одного движения, которое можно было прочитать как угрозу. Они просто стояли и смотрели друг на друга через двадцать пять метров мёртвого переулка. В этом молчании было что-то почти невыносимое. Не враждебность, а узнавание. Как смотришься в кривое зеркало и видишь себя, но немного иначе.

Потом незнакомец медленно повернул голову, давая время на реакцию, и шагнул в боковой проулок. Через секунду его не было.

Эйден простоял на месте ещё минуты две. Слушал. Тишина была настоящей. Человек растворился в лабиринте дворов так легко, будто знал каждый закоулок наизусть.

Он запомнил направление. Не потому что собирался идти следом. Просто потому что в этом городе любая информация была ресурсом. Кто-то знал эти дворы лучше него. Кто-то выжил достаточно долго, чтобы их изучить.

Эйден двинулся дальше, держа руку поближе к ножу. Солнце садилось. Где-то далеко, почти на пороге слышимости, снова тянулся тот низкий ровный гул. Спокойный и бесконечный, как дыхание чего-то огромного, чему не было дела до людей, копошащихся на поверхности.

До темноты нужно было найти ночлег. Эйден прибавил шаг.

***

Ночлег нашелся в глубине квартала — бывшая щитовая во дворе-колодце. Тяжелая стальная дверь, которую заклинило в приоткрытом положении, оставив щель ровно в ладонь. Эйден протиснулся внутрь, чувствуя, как куртка цепляется за ржавый металл. Внутри пахло сухой пылью и горелой изоляцией. Идеально.

Он сел в углу, подальше от щели. Достал банку. Фасоль на дне заветрилась и потемнела, но сейчас она казалась ценнее золота. Он ел по одной, долго катая каждую во рту, заставляя желудок работать. В этот раз не вырвало. Просто внутри разлилась тяжелая, свинцовая сытость, от которой захотелось немедленно закрыть глаза.

Он стянул куртку и осмотрел плечо. В полумраке нити инфекции казались черными змеями. Опухоль не ушла, но жар стал тише. Лекарство грызло заразу внутри, пока он грыз фасоль. Паритет.

Эйден завернулся в больничное одеяло. Оно пахло чужой смертью и сыростью, но под ним было теплее, чем снаружи. Перед тем как провалиться в сон, он снова вспомнил того человека в переулке. Разные ботинки. Пустые руки. Взгляд, в котором не было ненависти — только усталость.

«Завтра, — подумал Эйден, сжимая рукоять ножа под одеялом. — Завтра будет проспект. Завтра будет еда».

Где-то наверху, над крышами колодца, ветер завыл в пустых окнах, как брошенная собака. Эйден не слышал. Он уже спал.

День 4

Сначала был звук. Не гул, к которому он уже привык, а тонкий прерывистый свист ветра в щели заклинившей двери. Эйден открыл глаза. Снаружи, в узком проёме между дверью и косяком, брезжил серый рассвет — плоский, без теней, такой, который не обещает ничего хорошего и ничего плохого.

Он не пошевелился. Лежал и слушал. Сначала вдох — осторожный, прислушивающийся к лёгким. В груди хрипело, но резкой боли при вдохе не было. Хорошо. Потом плечо. Жар ушёл, оставив после себя липкую прохладу — не здоровую, а ту, что бывает после долгой температуры, когда не знаешь, кризис миновал или просто затаился до следующей ночи. Он осторожно согнул пальцы левой руки. Три пальца ответили. Повязка сухая. Уже лучше чем вчера — или просто тело перестало тратить силы на панику и начало молча делать своё дело.

Попытка встать заняла минут пять. Тело было как чужое — собранное из плохо подогнанных шарниров, каждый из которых двигался с задержкой. Колени дрожали мелкой изматывающей дробью. Эйден взял канистру, сделал два глотка. Тёплая, со вкусом пластика и чего-то химического, что давно стало нормой. Выдавил таблетку из блистера, проглотил. Горечь на языке больше не вызывала тошноты — просто ещё один знакомый привкус этого мира, как запах пыли или вкус страха.

Он протиснулся наружу через щель. Двор-колодец встретил мёртвой тишиной. Серое небо над головой было ровным, без единого просвета, как крышка гроба.

Проспект был где-то рядом. Он это чувствовал ещё до того как увидел — по особой пустоте воздуха, по тому как звуки стали чуть более открытыми, менее сдавленными стенами.

***

Он открылся внезапно, когда Эйден миновал арку последнего дома.

Восемь рядов пустого асфальта, уходящего за горизонт в обе стороны. Широкий, бесконечный, голый. Эйден вжался спиной в холодный бетон стены и несколько секунд просто стоял, не двигаясь, давая глазам и мозгу время обработать то, что видят.

Что-то было не так. Не в смысле опасности — опасность он научился чувствовать иначе, кожей и желудком. Что-то было не так в самой картине.

Он привык к хаосу. К тому как выглядит место, где люди исчезли внезапно и без порядка: брошенные машины, въехавшие друг в друга или в витрины, груды мусора, раздутые тела там, где их застала смерть, лужи от разбитых труб, давно испарившиеся и оставившие белёсые разводы на асфальте. К тому ощущению стихийного, неуправляемого конца, который не щадит ни вещей, ни людей, ни самого пространства.

Здесь было иначе.

Проспект был чист. Ни одного остова сожжённого авто. Ни одной груды тряпья, которая когда-то была человеком. Асфальт выглядел так, словно по нему не ездили очень долго, но при этом кто-то методично, аккуратно убрал с него всё лишнее. Не природа — природа так не убирает. Кто-то с техникой и временем.

Эйден сделал шаг на тротуар. Подошва хрустнула на мелком стекле так громко в этой тишине, что он инстинктивно присел, вскидывая нож. Никто не вышел. Никто не выстрелил. Только тысячи окон пустых многоэтажек смотрели на него сверху вниз — ровные ряды тёмных прямоугольников, пустые глазницы города, который умер стоя.

Он двинулся вперёд, прижимаясь к витринам магазинов первого этажа. Идти по открытому месту было физически больно — не в ногах, не в плече, а где-то глубже, в том месте, где живёт инстинкт. Каждый блик в разбитом стекле, каждая тень, мелькнувшая на балконе от ветра, заставляла его дёргаться и вжиматься в стену до боли в лопатках. Мышцы спины сводило от постоянного напряжения. Паранойя стала осязаемой — она висела над проспектом, как тяжёлый невидимый смог, и он дышал ею с каждым шагом.

В центре, прямо на разделительной полосе, стояла машина.

Одна. Тёмно-синий кроссовер, почти чёрный в этом сером свете. Без следов ржавчины. Колёса не спустили. Эйден остановился в десяти метрах и смотрел на неё долго, не двигаясь. В этом сером запыленном мире чистая машина смотрелась дико. Словно её только что выгнали из автосалона. Он видел своё отражение в полированном боку: сутулая тень в грязной куртке, лицо обтянуто серой кожей, левое плечо чуть выше правого от отёка.

Машина была чистой. На лобовом стекле ни пылинки, ни единого потёка от дождя, хотя дожди здесь шли. Он точно знал, что шли — он мёрз под ними в трамвайном вагоне четыре дня назад.

Боковая дверь была не заперта — он видел узкую тёмную щель по периметру. Внутри, на пассажирском сиденье, лежал термос. Обычный металлический термос с потёртой крышкой. Эйден сглотнул сухую слюну. Сердце колотилось о рёбра громче чем хотелось бы.

Ловушка. Слишком очевидная, слишком грубая для кого-то, кто сумел организовать патрули на чистом проспекте. Либо они проверяли его на отчаяние, либо — и это хуже — им было интересно посмотреть как именно он откажется. Как он думает. Как работает его голова.

— Нет, — прохрипел он. Собственный голос прозвучал надтреснуто, как будто горло разучилось производить звуки.

Он обошёл машину по широкой дуге, не сводя глаз с тёмных стёкол. Ему почудилось движение внутри — или просто отражение облаков в стекле. Он не стал разбираться. Просто прибавил шаг и не останавливался пока проспект не остался за спиной.

***

Звук пришёл издалека — низкий рокот мощного двигателя, ровный и уверенный, совсем не похожий на надсадный кашель тех убитых машин, которые он иногда слышал в первые дни.

Эйден не раздумывал. Нырнул под ближайший газетный киоск — ржавый железный ящик на ножках — в узкую щель между асфальтом и железным дном, заваленную слежавшейся прелой бумагой и чем-то липким, о природе которого лучше было не думать. Втиснулся, подтянул колени, замер. Дышал через нос, мелко, почти не дыша.

Через минуту по проспекту проехал джип. Чёрный, тяжёлый, без номерных знаков и каких-либо опознавательных отметин. Он двигался медленно, почти бесшумно для своего размера, плавно покачиваясь на рессорах — так едут люди, которым некуда торопиться, потому что всё вокруг уже их. Стёкла наглухо затонированы. Патруль прошёл в пяти метрах от киоска — Эйден видел протектор переднего колеса, видел как асфальт под ним чуть продавливается от веса, слышал ровный выдох двигателя.

Он лежал не шевелясь. Думал только об одном: не кашлянуть. В груди копился хрип, который накапливался там с утра, и прямо сейчас он был готов выбраться наружу в самый неподходящий момент. Эйден прижал запястье к губам и ждал.