Андрей Киллер – Дневник выжившего (страница 2)

— В эту помойку? — широколобый брезгливо отшатнулся. — Там дерьма по колено, инфекцию поймаем быстрее, чем его найдём. Пошли, он там сам сдохнет.

Шаги затихли. Эйден выждал, пока сердце перестанет так неистово колотиться в рёбра. Воздух в коллекторе был густым и липким. Он нащупал канистру и потащил её перед собой, ползя на четвереньках по узкой бетонной трубе.

Через десять метров он выбрался в технический подвал. Здесь было душно. Его начало трясти — не от холода, а от лихорадочного жара, поднимавшегося изнутри. По лбу катился крупный солёный пот, щипля глаза. Эйден сел, прислонившись спиной к склизкой тёплой трубе, и трясущимися руками открутил крышку канистры.

Первый глоток был жадным. Ледяная вода ударила по пересохшему горлу и упала в пустой горячий желудок. Ощущение было такое, будто он проглотил комок мокрого снега. Желудок моментально отозвался резкой судорогой. Эйдена согнуло пополам; он прижал здоровую руку к животу, сдерживая рвотный позыв. Вода была спасением, но истощённое тело принимало её как врага.

Он посмотрел на повязку. В тусклом свете из вентиляции она казалась угольно-чёрной. От плеча исходил едва уловимый приторно-сладковатый запах. Запах гниения.

— Пиздец... — прохрипел он, закручивая крышку.

В темноте за ржавым бойлером что-то зашуршало. Сначала один звук, потом десятки. Мелкие когти скребли по металлу и бетону. Из темноты уставились сотни красных точек.

Крысы не бросились сразу. Они чуяли его слабость. Одна, самая крупная и облезлая, подбежала почти вплотную и принюхалась, водя розовым носом. Почуяла кровь и ту самую гниль, что шла от плеча. Тварь сделала пробный выпад, вцепившись зубами в край ботинка.

Эйден дёрнул ногой и замахнулся ножом, но движение вышло неуклюжим. Крысы не испугались — просто отбежали на полметра и замерли, выжидая, когда этот большой кусок мяса перестанет дёргаться. Они обступали его полукольцом, серым шевелящимся ковром.

Ему нужно было уходить немедленно. Если он потеряет сознание здесь, к утру от него останутся только обглоданные кости и пустая канистра.

***

Крысы не уходили. Они перебегали короткими рывками, сужая кольцо, скрежеща когтями по бетону. Когда одна из них прыгнула на колено, Эйден наотмашь ударил здоровой рукой. Тварь отлетела, пискнув, но на её место тут же выдвинулись две другие.

— Ну же... вставай, мешок с костями... — прохрипел он.

Собственный голос показался чужим, надтреснутым, словно из горла вылетал сухой песок. Он упёрся ладонью в склизкую трубу бойлера. Металл обжёг кожу холодом, но внутри у Эйдена всё полыхало. Он с трудом поднялся, прижимая канистру к бедру. Мир перед глазами качнулся, стены подвала поплыли грязными серыми пятнами, но он тряхнул головой, до боли закусив губу.

Он двинулся к выходу — узкой железной лестнице, ведущей к вентиляционному люку. Крысы сопровождали его шевелящимся ковром у самых подошв. Каждое движение правой руки прошивало тело вспышкой электрической боли — от плеча до пяток.

Выбравшись через люк, Эйден рухнул на асфальт переулка. Свежий воздух после смердящего коллектора ударил в лёгкие, вызвав приступ сухого надсадного кашля. Он перевернулся на бок, судорожно вдыхая пыль. Город погружался в сумерки. Тени становились длиннее, превращая руины в очертания затаившихся чудовищ.

Ему нужно было убежище. В конце переулка виднелся остов старого трамвайного вагона, застрявшего между стенами домов. Окна выбиты, обшивка изъедена ржавчиной, но тяжёлые двери-гармошки ещё висели на петлях.

Эйден потащил канистру туда, оставляя за собой прерывистый след в серой пыли. Каждый метр давался с боем. Колени подкашивались, ледяной пот заливал глаза, делая мир расплывчатым.

Забравшись внутрь вагона, он первым делом вцепился в рычаг двери. Металл был ледяным. Нашёл обломок арматуры и, преодолевая сопротивление заржавевших механизмов, вклинил его в паз. Железо рвало кожу на ладони, арматура скрежетала по пазам, но когда дверь наконец заклинило, он почувствовал мимолётное облегчение. Теперь, чтобы войти, нужно было либо выбивать стекло, либо греметь металлом на весь квартал.

Он сполз на пол, прислонившись спиной к жёсткому сиденью. Тело начало колотить — тот самый «внутренний холод»: зубы стучали, кожа покрылась пупырышками, хотя изнутри жгло.

Нужно было заняться плечом. Эйден дрожащими пальцами размотал повязку. Ткань намертво присохла к ране. Когда он рванул её, из горла вырвался приглушённый стон, перешедший в рычание. Рана выглядела скверно: края вздулись, кожа вокруг стала багрово-синей, из глубины сочилась мутная желтоватая сукровица.

— Тварь... — выдохнул он, глядя на свою руку.

Антибиотиков не было. Только остатки мутного спиртового раствора. Он плеснул воду на чистый лоскут ткани, смывая гной и грязь. Боль была тупой, пульсирующей. Потом — спирт. На этот раз он не кричал. Сил не было даже на звук. Лишь до хруста сжал челюсти, чувствуя, как по подбородку течёт горячая слюна.

Перевязав руку свежим обрывком, Эйден прижался лбом к разбитому стеклу окна. Голод грыз желудок, но при мысли о еде во рту появлялся металлический привкус интоксикации.

За окном окончательно стемнело. Где-то далеко, на окраине, что-то завыло — протяжно, тоскливо и бесконечно голодно.

— Ещё одну ночь... — прошептал он, кутаясь в грязную куртку. — Всего одну.

***

Тьма в вагоне была плотной, почти осязаемой. Единственным источником света служили тусклые звёзды, пробивавшиеся сквозь дыры в крыше и рваные края выбитых окон. Эйден сидел на полу, обхватив колени здоровой рукой. Канистра стояла рядом, прижатая к боку — последний оплот жизни в этом ржавом железном гробу.

Его всё ещё трясло. Зубы выбивали мелкую дробь, мышцы спины свело от постоянного напряжения. Лихорадка медленно, но верно выедала остатки сил. Чтобы не провалиться в забытьё, Эйден заставил себя думать.

Левая рука, сказал он себе. Что с ней? Бревно. Просто мёртвое бревно. Он осторожно пошевелил пальцами. Боль в плече тут же отозвалась резким электрическим разрядом, потемнело в глазах. Подкатив рукав, он увидел их в слабом свете звёзд: тонкие багровые нити, тянущиеся от раны вверх, к предплечью. Инфекция ползла к сердцу, выжигая вены изнутри. Без химии завтра он не поднимет даже нож.

Вода. Около четырёх литров — если он не расплескал в коллекторе. Богатство. Каждая капля теперь шанс разбавить яд в крови. Еда. Тут он невесело усмехнулся: в животе было холодно и гулко, как в заброшенном колодце. Нож. Со щербиной. Против бандитов — зубочистка, против одинокой твари — последний аргумент. Небогато.

Эйден прикрыл глаза. В темноте слух обострился. Он слышал, как ветер гуляет в пустых глазницах домов и как в паре метров от вагона что-то мелкое шуршит в сухой траве.

Этот мир не был тихим. Он просто перестал разговаривать с людьми.

Вспомнились бандиты у костра. Змей и его напарник. Они были напуганы не меньше него. Все выжившие теперь — как крысы в железном ведре: готовы грызть друг другу глотки за глоток воды, пока ведро медленно идёт ко дну. Никакой злобы, просто инстинкт. Чистый, грязный реализм.

— Завтра... — Эйден прислонился затылком к дребезжащему на ветру стеклу. — Завтра — клиника.

Он знал, что в паре километров к центру стоит старая районная больница. Место гиблое, облюбованное бандами и мародёрами, пропахшее не хлоркой, а тленом. Но другого пути нет. Либо он найдёт там антибиотики, либо к вечеру второго дня станет просто ещё одним куском гниющего мяса в этом трамвае.

Эйден подтянул куртку. Озноб не отпускал, но глаза начали слипаться. Сон сейчас был роскошью, за которую платили жизнью, — но тело просто начало отключаться, выбирая между обмороком и коротким отдыхом.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в липкую темноту, был далёкий, едва различимый гул. Словно где-то за горизонтом всё ещё работало что-то огромное, механическое и абсолютно равнодушное. Или это просто кровь шумела в его воспалённом мозгу, имитируя признаки жизни там, где их уже не осталось.

— Живой... — была его последняя мысль. — Пока ещё живой.

День 2

Он не сразу понял, что проснулся. Просто в какой-то момент потолок стал существовать — серый, в трещинах, с тёмным языком сырости в углу. Эйден лежал и смотрел на него. Тело существовало отдельно. Чужое. Бревно, которое сегодня опять придется тащить на себе.

Плечо болело. Это было первое по-настоящему живое ощущение — глубокое, пульсирующее, с тем приторным теплом под кожей, которое он уже научился узнавать и ненавидеть. Он осторожно согнул пальцы левой руки. Два средних едва дрогнули. Остальные — нет.

Стул под дверной ручкой не сдвинулся.

Эйден зажал канистру коленями и здоровой рукой открутил крышку. Три литра, может чуть меньше. Три глотка — маленьких, размеренных, таких, чтобы желудок не взбунтовался. Желудок принял молча. Четверо суток голода научили его не возражать.

За окном туман. Густой, белёсый, такой плотный, что соседний корпус больницы угадывался только тёмным прямоугольником. Где-то далеко, почти на пороге слышимости, тянулся тот самый низкий гул — Эйден поймал его краем сознания и тут же потерял, как теряешь слово которое крутится на языке. Утром он звучал иначе. Ровнее. Глубже, будто шёл не со стороны, а снизу, из-под земли.