Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 5)

Она закрыла дверь. Андрей постоял, потом пошёл к себе. По дороге закурил. Сигарета была крепкая, горькая, лёгкие забивало дымом. Он закашлялся, но не бросил.

Дядя Миша умер на пятый день. Андрей утром подошёл к нему с чашкой — хотел напоить водой. Старик лежал на боку, лицом к стене. Глаза открыты, рот приоткрыт. Андрей потрогал лоб — холодный. Потрогал руку — одеревенела.

Он не знал, что делать. В городе вызывают морг, полицию. Здесь — ни телефона, ни связи. Андрей вышел на крыльцо, сел. Посидел, покурил. Потом пошёл к бабе Насте.

Та пришла, посмотрела, перекрестилась.

— Отмучился, — сказала. — Хоронить надо. Кладбище за лесом, через поле. Лопата в твоём сарае.

— Один я не выкопаю.

— Помогу. И мужиков позову. Тут Петрович есть, ещё Колян. Они придут.

Баба Настя ушла. Через час пришли двое. Петрович — мужик лет пятидесяти, кривой на один глаз, в телогрейке даже в июле. Колян — молодой, но уже с сединой, руки в цыпках, пахло от него кислым. Они молча зашли, посмотрели на покойника, перекрестились. Петрович спросил:

— Гроб делать будем?

— Доски есть, — сказал Андрей. — В сарае.

Делали гроб до вечера. Петрович пилил, Колян сколачивал, Андрей подавал гвозди. Работали молча. Потом обмыли тело — баба Настя принесла тряпок, воды. Андрей помогал. Тело дяди Миши было лёгкое, как пустое. Кожа висела мешком, ребра торчали. Андрей вытер его, переодел в чистое. Положил в гроб.

Ночью гроб стоял в избе. Андрей сидел рядом, сторожил. Свечку поставил в жестяной кружке. Свечка горела ровно, воск капал на стол. За окном шуршало. Андрей знал, что там. Не выходил.

Под утро уснул на лавке. Проснулся от того, что кто-то трогает его за плечо. Открыл глаза — никого. Свечка погасла. Гроб стоял на месте, но крышка была сдвинута. Андрей заглянул внутрь — дядя Миша лежал лицом вниз. Он же положил его на спину, руки сложил на груди.

Андрей перевернул тело обратно. Руки старика были холодные, но пальцы сжаты в кулаки.

— Ты его уже трогаешь, — сказал Андрей в потолок. — Ещё не закопали, а ты уже.

Никто не ответил. Только мышь прошуршала под полом.

Хоронили на рассвете. Гроб несли вчетвером — Андрей, Петрович, Колян и ещё один мужик, Серёга, которого Андрей раньше не видел. Серёга был маленький, коренастый, с рыжей бородой, молчаливый. Нес гроб с заднего конца, шёл ровно, не сбиваясь.

Кладбище было в лесу, за ржаным полем. Место старое, кресты покосились, ограды поржавели. Могилу выкопали с вечера — неглубокую, потому что земля сухая и корни. Опустили гроб. Петрович прочитал молитву — не по книге, по памяти, сбивчиво. Баба Настя бросила горсть земли. Андрей бросил следом. Комья стукнули по крышке, глухо.

Засыпали быстро. Петрович и Колян ушли, не прощаясь. Серёга задержался, посмотрел на свежий холм, потом на Андрея.

— Теперь ты за старшего, — сказал он. — Только помни: овин не твой. Ты его. Понял?

— Понял, — ответил Андрей, хотя не понял.

Серёга ушёл. Андрей остался один на кладбище. Сел на чей-то покосившийся памятник, закурил. Сигарета тлела долго — ветра не было, лес стоял тихий, как в церкви. Андрей смотрел на могилу дяди Миши и думал о том, что теперь некому сказать: «Доброе утро», некому налить чай, некому пожаловаться на спину.

Он докурил, встал. Пошёл через поле к деревне. Солнце поднялось выше, жгло спину. Рожь стояла жёлтая, нетронутая — дядя Миша не успел убрать. Андрей прошёл мимо овина, не глядя. Но краем глаза заметил, что дверь открыта.

Он не закрывал. Вчера закрыл на задвижку.

Остановился. Посмотрел. Из двери тянуло холодом, хотя солнце пекло. Тот самый запах — животный, тёплый, с привкусом золы. Андрей шагнул к двери. Заглянул внутрь.

Темно. И ничего. Ни серого света, ни существа. Только снопы на решётках, печь, лаги. На поду печи — свежий хлеб, посыпанный солью. Андрей не клал.

— Эй, — позвал он. — Ты здесь?

Тишина. Потом скрип, как от половицы, которую кто-то нажал. И шорох за печкой. Андрей не стал ждать. Вышел, закрыл дверь. Задвинул задвижку. Пошёл в избу.

Дни потекли без дяди Миши. Андрей вставал, кормил Ветку, ходил в овин. Клал хлеб. Поправлял решётки. Подметал пол. Снопы, которые остались с прошлого раза, досушил, обмолотил цепом. Зерно ссыпал в мешки. Делал всё, что делал бы хозяин.

Но он не был хозяином.

Он чувствовал это каждый раз, когда заходил в овин. Взгляд в спину. Тяжёлый, тёплый. Кто-то смотрел из угла, из-за печи. Андрей не оборачивался. Работал, не поднимая головы. Но ладони потели, сердце билось чаще, и в горле пересыхало.

Однажды, когда он разгребал золу в печи, рука наткнулась на что-то твёрдое. Он вытащил — кость. Длинная, с суставом. Не птичья — звериная. Медвежья? Собачья? Андрей хотел выбросить, но замер. Кость была чистая, обглоданная, но тёплая. Будто её только что достали из мяса.

Он положил кость обратно в золу. Загрёб. Вышел.

Вечером не читал молитву. Сидел на крыльце, курил. Смотрел на овин. Из щелей снова сочился серый свет. Андрей думал о том, что скоро зима. Нужно запасать дрова, чинить крышу на избе, утеплять конюшню. Думал о том, что останется ли Ветка на зиму — лошадь старая, не вывезет. Думал о том, что он делает здесь, в этой дыре, когда мог бы быть в городе, в своей комнате, среди чужих, но живых людей.

И понял, что не может ответить.

Потому что «здесь» стало единственным местом, где он был нужен. Не людям — овину. Существу. Оно требовало его, кормилось им. И Андрей чувствовал, как внутри что-то меняется. Медленно, необратимо. Как будто он сам становился частью овина. Костями в золе. Следом на полу.

Ночью ему приснилось, что он сидит за печкой на корточках. В руках — глина. Он лепит что-то, пальцы длинные, все одинаковой длины. Он просыпается от того, что не может разжать ладонь. Пальцы свело судорогой. Он смотрит на них в темноте — обычные, короткие, грубые. Но под ногтями — земля. Чёрная, жирная.

Андрей встал, пошёл к рукомойнику. Мыл руки долго, тёр щёткой. Земля не отмывалась. Забилась под ногти, въелась в трещинки на коже.

Он сел за стол, включил фонарик на телефоне. Телефон показывал 3:47. Связи не было. Андрей открыл заметки, начал писать. Писал про овин, про существо, про дядю Мишу. Хотел оставить запись, если кто найдёт. Но через полчаса стёр всё. Зачем? Кто сюда придёт? Кто прочитает?

Он выключил телефон, лёг. Долго смотрел в потолок. В углу избы, там, где стык брёвен, что-то чернело. Не плесень. Не сажа. Чёрное пятно, которое росло. Вчера его не было. Или было, но меньше.

Андрей закрыл глаза. Уснул под утро, когда петухи заорали не своим голосом.

Через неделю баба Настя зашла проведать. Стукнула в дверь, вошла без спроса. Остановилась на пороге, повела носом.

— Чем у тебя пахнет?

— Ничем, — сказал Андрей. Сидел за столом, чинил рукавицы. Иголка скользила, руки дрожали.

— Пахнет, — настаивала баба Настя. — Овином пахнет. Дымом и зверем. Ты там ночуешь?

— Нет.

— А где спишь?

— Здесь.

Она подошла, заглянула ему в лицо. Отшатнулась.

— Глаза у тебя… Пожелтели. Как у него.

— У кого?

— У овинника. У деда моего такие были. Перед смертью. Ты не ешь? Не спишь?

— Сплю.

— Врёшь. Он тебя ест. По ночам. Ты не помнишь?

Андрей опустил рукавицы. Посмотрел на свои руки — пальцы опухшие, кожа шелушится. Он действительно не помнил, чтобы спал последние дни. Ложился — и проваливался в чёрное. Без снов, без мыслей. Вставал разбитый, с мокрой от пота спиной.

— Что мне делать? — спросил он.

— Я говорила: уходи.

— Не пускает.

— Тогда молись. Только не Богу. Он здесь не помогает.

Баба Настя вышла. Андрей остался один. Встал, подошёл к окну. Овин чернел на фоне вечернего неба. Дверь была открыта. Он снова не закрывал. Задвижка лежала на земле — вырвана с мясом, вместе с куском дерева.

Андрей оделся, вышел. Пошёл к овину. Не спеша, как на работу. Вошёл внутрь. Серый свет уже горел, ровный, без теней. Существо сидело на корточках за печкой. Не грызло кость. Смотрело на него.

Андрей сел на пол, напротив. Сложил руки на коленях.

— Зачем я тебе? — спросил.

Существо не ответило. Но придвинулось ближе. Андрей увидел лицо — морщинистое, без возраста. Глаза чёрные, блестящие, как мокрые камни. Изо рта пахло золой и сырым мясом.

— Руки, — сказал Андрей. — Тебе нужны мои руки.