Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 7)

— Хватит, — сказал Андрей. — Не помогает. Только хуже.

Она остановилась, посмотрела на его руки. Глаза расширились.

— Это он отбивается, — сказала она. — Сильный. Очень сильный.

Она погасила траву, высыпала пепел за порог. Вернулась, села на лавку. Молчала долго.

— Тогда одно остаётся, — сказала наконец. — Овин сжечь.

— Не даст.

— А ты ночью, пока он спит. Говорят, спят они в полдень и в полночь. В полночь — крепко.

Андрей посмотрел на неё. Глаза бабы Насти были серьёзные, без шутки.

— Вдруг не спит?

— Тогда сгоришь вместе с ним. Но лучше сгореть, чем стать им.

Весь день Андрей готовился. Нашёл в сарае канистру с бензином — дядя Миша держал для триммера. Канистра была полная, на десять литров. Андрей поставил её у крыльца. Дождался ночи.

Луна не взошла. Звёзды светили тускло, как сквозь грязное стекло. Андрей взял канистру, спички. Пошёл к овину. Шаги были тяжёлые — ноги наливались свинцом. Он знал, что существо чувствует его, знает, зачем он идёт. Но остановиться не мог.

Подошёл к овину. Дверь была закрыта. Андрей обошёл строение — нашёл щель в стене, где доски расходились. Плеснул бензином. Запах ударил в нос, едкий, сладковатый. Плеснул ещё, облил дверь, стены. Канистра опустела, он отбросил её в сторону.

Достал спички. Руки дрожали. Он чиркнул — спичка сломалась. Вторую — загорелась, но погасла от ветра. Третью прикрыл ладонью, поднёс к стене.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Синее, жадное. Оно побежало по бензину, лизнуло доски. Андрей отступил. Огонь рос, трещал, дым повалил густой, чёрный.

Он смотрел, как горит овин. Сердце колотилось, но в груди росло облегчение. Сейчас оно сгорит. Всё сгорит. Пепел, угли, пустое место.

Огонь взревел, поднялся выше крыши. Внутри что-то заскрежетало — не похоже на треск дерева. Живой, протяжный звук, как крик, но не человеческий. Андрей зажал уши, но звук проходил сквозь пальцы, сквозь череп.

Потом огонь погас.

Не постепенно — мгновенно. Как будто кто-то накрыл его одеялом. Не осталось ни пламени, ни дыма. Только чёрные стены, тёплые, но не горящие. Овин стоял целым. Дверь открылась сама.

Изнутри вышел серый свет. В проёме стояло существо. Не на четвереньках — во весь рост. Оно смотрело на Андрея. Глаза чёрные, без зрачков. И в них Андрей увидел не злобу, не гнев. Спокойствие. И терпение.

Существо шагнуло к нему. Андрей попятился, споткнулся о канистру, упал. Существо нависло сверху. Протянуло лапу, коснулось его щеки. Пальцы были холодные, но не обжигали. Гладили, как гладят больного.

— Не надо, — прошептал Андрей.

Существо наклонилось, прижалось лицом к его лицу. Андрей чувствовал запах золы, сырой земли, старого мяса. И ещё — свой собственный запах. Так пахнет пот, который засох на коже. Так пахнет страх.

Оно взяло его за руку, подняло с земли. Андрей встал на подгибающиеся ноги. Существо повело его к овину. Андрей упирался, но ноги не слушались — шли сами. Запах бензина смешался с дымом, с гнилью. Он переступил порог.

Дверь закрылась за ним.

Внутри было темно. Серый свет погас. Существо отпустило его руку. Андрей слышал, как оно прошлёпало за печку, улеглось там. Зашуршало.

Андрей стоял посреди овина. Не мог пошевелиться. Тело стало тяжёлым, чужим. Он чувствовал, как земляной пол тянет его вниз, как стены сжимаются. Печь дышала — ровно, тепло.

Он сел на пол. Спиной к печи. Сложил руки на коленях. Закрыл глаза.

И начал ждать.

Сначала он перестал чувствовать голод. Не то чтобы не хотел есть — желудок просто замолчал. Потом перестал чувствовать жажду. Горло пересохло, но пить не тянуло. Потом перестал чувствовать холод — овин стал тёплым, как тело матери.

Он сидел в темноте и слушал. Вокруг шуршало, скреблось. Мимо него пробегали мыши — он чувствовал их лапки на своих ногах, но не шевелился. Мыши не боялись его. Они бегали по нему, как по стене.

Он попробовал открыть рот и сказать что-нибудь. Язык не слушался, губы слиплись. Он смог только выдохнуть — сухой, тёплый воздух.

На второй день (или на третий — он потерял счёт) он услышал снаружи голоса. Баба Настя и Петрович. Они говорили тихо, но Андрей слышал каждое слово.

— Сгорел он, что ли? — это Петрович.

— Не сгорел. Я видела. Он в овине.

— Чего ж ты не вытащила?

— Нельзя. Он теперь его.

Петрович выругался. Потом топор застучал — рубил дверь. Андрей слышал, как дерево трещит. Дверь открылась. Серый свет хлынул внутрь — Андрей зажмурился. Свет резал глаза, даже сквозь веки.

— Ты здесь? — позвал Петрович.

Андрей хотел ответить, но из горла вырвался только низкий, дребезжащий звук. Нечеловеческий. Он испугался этого звука больше, чем всего остального.

— Господи, — сказал Петрович. — Глаза-то какие…

Петрович шагнул внутрь. Андрей услышал его шаги, запах пота и махорки. Петрович приблизился, протянул руку. Андрей почувствовал, как грубая ладонь коснулась его плеча.

— Выходи, — сказал Петрович. — Я помогу.

Андрей открыл глаза. Петрович стоял перед ним на корточках, смотрел в лицо. И в его глазах Андрей увидел ужас. Не страх смерти — животный ужас перед тем, что не должно существовать.

— Что с тобой? — спросил Петрович. Голос дрожал.

Андрей посмотрел на свои руки. Пальцы стали длинными, все одинаковой длины. Кожа серая, морщинистая. Ногти — жёлтые когти. Он поднял взгляд на Петровича и понял, что смотрит не его глазами. Глаза стали чёрными, без зрачков. Он видел Петровича иначе — как тёплое пятно, которое пульсирует. Кровь, мясо, жизнь.

Он протянул руку. Петрович отдёрнулся, упал на спину. Заскрёб ногами, отползая к двери.

— Не трогай! — закричал он. — Не подходи!

Андрей не двигался. Он не хотел пугать Петровича. Но он не мог говорить, не мог объяснить. Вместо слов из горла снова вырвался тот же звук — низкий, дребезжащий.

Петрович выскочил, дверь хлопнула. Андрей остался один.

Он сидел и ждал.

Он не знал, сколько прошло времени. Дни слились в одно — серый свет, темнота, снова серый свет. Иногда он спал, иногда бодрствовал. Разницы не было. В овине всегда было одно и то же — запах, звуки мышей, тепло печи.

Существо больше не показывалось. Андрей чувствовал его — за печкой, в углу. Оно спало. Или ждало.

Андрей ел? Нет. Не хотелось. Иногда он находил во рту вкус крови — своей или чужой, он не знал. Под ногтями всегда была земля. Чёрная, жирная.

Он перестал думать словами. Мысли приходили картинками, запахами, ощущениями. Холод. Тепло. Свет. Темнота. Голод — не желудка, а чего-то другого. Желание тепла, живого тепла.

Однажды дверь открылась снова. Вошёл человек. Андрей не видел лица — только силуэт на фоне серого неба. Человек был молодой, пахло от него городом — бензином, дезодорантом, пластиком. Чужой.

— Эй, — сказал человек. — Здесь кто-то есть? Мне сказали, тут деревня есть. Я заплутал.

Андрей не ответил. Он сидел в углу, съёжившись, и смотрел на человека. Глаза привыкли к темноте, он видел всё — родинку на шее, капельку пота на виске, пульсирующую жилку.

— Ты местный? — спросил человек, делая шаг вперёд. — Проводи до дороги, а? Я заплачу.

Андрей поднялся. Тело двигалось легко — оно привыкло к темноте, к овину. Он шагнул к человеку. Тот замер, вглядываясь.

— Что с твоими глазами? — спросил человек. Голос дрогнул.

Андрей протянул руку. Пальцы легли на плечо человека. Тот дёрнулся, но не смог оторваться. Андрей чувствовал, как под его ладонью бьётся сердце. Часто, испуганно. И он понял, что хочет не отпускать. Хочет слушать этот стук, чувствовать тепло, пить его.

— Пусти, — прошептал человек. — Пусти, пожалуйста.

Андрей не пустил. Он наклонился, прижался лицом к шее человека. Запах — сладкий, живой. Андрей вдохнул, и внутри него что-то щёлкнуло. Как выключатель.

Он открыл рот.