Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 9)

Она уже разогнулась, потёрла поясницу, решила, что пора домой — и краем глаза увидела его снова.

Он стоял. Не сидел теперь — стоял, метрах в десяти, между двух ёлок на краю болота. Стоял и смотрел на неё. Голова опять клонилась вперёд, руки висели вдоль тела.

Марфа не двигалась.

Он не двигался тоже.

Так они стояли, наверное, с полминуты. Потом он медленно поднял руку и показал пальцем куда-то себе под ноги. Под ёлки. Как будто там что-то лежало.

— Нет, — сказала Марфа вслух. Не ему, скорее себе. — Нет.

Она взяла корзину, взяла палку и пошла к выходу с болота. Быстро, насколько позволяла тропа. Не бегом — бежать на болоте глупо, провалишься, — но быстро, мелким частым шагом, каким всегда ходила.

Изгородь. Поле. Трава сухая, нормальная, под ногами твёрдо.

Марфа остановилась, перевела дыхание. Сердце колотилось — она и не заметила, когда успело разогнаться.

Оглянулась на болото. Туман. Ёлки на краю, тёмные, неподвижные.

Никого.

Она дошла до деревни, поставила корзину в сенях, налила воды из ковша, выпила. Руки немного дрожали — это она заметила, когда взялась за кружку. Удивилась. Не привыкла к такому.

Козы в загоне требовали корма, куры уже наорали своё и разошлись по двору. Марфа занялась хозяйством, и к полудню от утреннего болота осталось только тупое ощущение в затылке — как будто продуло немного, или давление поднялось. Она не придала этому значения.

Вечером, когда садилась ужинать, она поняла, что весь день думает о той кочке. О корзинке. О том, что, может, надо было просто посмотреть. Наклониться, поглядеть — вдруг правда лежала какая корзинка, вдруг старик был просто старик.

Она поймала эту мысль, рассмотрела её — и выбросила. Не было там никакой корзинки. И старик это был не старик.

Но мысль вернулась. Уже ночью, когда она лежала на кровати и слушала, как ветер перебирает ботву на огороде. Вдруг правда корзинка. Вдруг яблоки. Вдруг человек сидит там до сих пор, на болоте, не может встать, просит помощи, а она ушла.

Марфа повернулась на другой бок. Закрыла глаза.

Заснула только под утро.

Соседка её, Зинаида Петровна, жила через три дома. Пятьдесят восемь лет, моложе Марфы на четырнадцать лет, но выглядела старше — сгорбленная, медлительная, с постоянно красными руками от стирки и огорода. Мужа схоронила шесть лет назад, дочка жила в городе и приезжала раз в год. Зинаида держалась. Огород у неё был больше, чем у Марфы, — сотки четыре, сажала картошку, лук, морковь. На ягоды тоже ходила, но обычно в лес, за черникой, а не на болото.

На следующий день, во вторник, Зинаида пришла к Марфе с утра — одолжить соль, своя кончилась. Марфа отсыпала, поставила чайник. Они сидели на кухне, пили чай, говорили о всяком — погода, цены, что в магазине в Сосновке, куда раз в неделю приходил автолавка, опять не было нужной крупы.

Марфа не собиралась рассказывать про болото. Но как-то само вышло — она говорила о клюкве, о том что набрала мало, и вдруг сказала:

— Там на болоте кто-то сидел. Странный.

Зинаида посмотрела на неё поверх кружки.

— Кто?

— Не знаю. Старик вроде. Маленький, сгорбленный. Голова большая. — Марфа помолчала. — Корзинку просил помочь найти.

Зинаида опустила кружку на стол. Медленно.

— Ты наклонилась?

— Нет.

Зинаида помолчала. Потом спросила:

— А он куда делся?

— Пропал. Я отошла — нет его.

— Правильно сделала, что не наклонилась, — сказала Зинаида и взяла кружку снова. Голос у неё был ровный, но что-то в нём было — не испуг, что-то другое.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Марфа.

Зинаида не ответила сразу. Смотрела в кружку.

— Мать рассказывала, — сказала она наконец. — Давно. Я думала — просто истории.

— Что рассказывала?

Зинаида поставила кружку, вытерла руки о фартук — хотя руки были сухие.

— Боли-бошка, — сказала она тихо. — Так мать называла. Болотный. Сидит, ждёт. Просит помочь что-то найти. А как наклонишься — прыгает на шею.

Марфа молчала.

— И что тогда? — спросила она.

— Голова болит. Сильно. Ходишь кругами, ищешь что-то, разогнуться не можешь. Он на затылке сидит и давит. — Зинаида помолчала. — Мать говорила — сам не слезает. Надо другого человека найти, чтоб помог что-то поднять. Тогда он на того перескакивает.

— Передаётся, значит, — сказала Марфа.

— Передаётся.

Помолчали. За окном петух орал у Зинаиды в огороде — она забыла закрыть калитку, выбрался.

— Ты его больше не видела? — спросила Зинаида.

— Нет. — Марфа подумала. — Видела второй раз, у ёлок. Но я уже уходила.

— Хорошо, — сказала Зинаида. — Не ходи туда пока.

— Мне клюква нужна.

— Клюква подождёт.

Марфа промолчала. Клюква не ждала — если передержать, ягода начнёт осыпаться, и до следующего прихода скупщика она потеряет в весе и в деньгах. Но это Зинаиде объяснять не стала.

Зинаида ушла. Марфа вымыла кружки, убрала со стола. Вышла на крыльцо — день был серый, облачный, ветер с севера, запах близкого дождя.

Она стояла на крыльце и смотрела в сторону болота, хотя болота отсюда не было видно — только поле, ёлки вдали, серое небо над ними.

Затылок ныл. Слабо, как фоновый шум — она и не заметила бы, если б не знала теперь, что обращать внимание.

На следующий день она всё-таки пошла. Не сразу, не с утра — сначала тянула, делала дела, потом сказала себе, что нечего тянуть, клюква не ждёт, и собралась.

Взяла корзину. Взяла палку. Подумала и взяла ещё нож — охотничий, покойного мужа, лежал в ящике под кроватью, она иногда брала его в лес, просто так, по привычке. Положила в карман фартука.

До болота дошла за двадцать минут. Изгородь, примятая трава, запах торфа.

Она была в порядке. Никакого страха — ну, почти. Что-то сидело в животе, холодноватое, но это Марфа умела не замечать.

Клюкву нашла быстро, пошла работать. Голову не поднимала лишний раз, смотрела под ноги, но не так, чтобы сутулиться — она следила за этим специально: спину держала, голову выше плеч. Смешно, наверное, выглядело — бабка ходит по болоту с прямой спиной, как на параде.

Час прошёл нормально. Корзина тяжелела.

Он появился, когда она дошла до дальнего края пятака — туда, где болото понижалось и начинался настоящий мох, зыбкий. Стоял у кромки, как в прошлый раз. Маленький, скрюченный, голова набок.

Марфа остановилась. Смотрела на него.

Он смотрел на неё.

— Корзинку, — сказал он. — Вчера потерял.

— Нет у тебя корзинки, — сказала Марфа.

Он помолчал.