Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 10)

— Тяжело тебе, — сказал он снова, как в прошлый раз. — Спина болит. Нагнись, отдохни немного.

— Нет, — сказала она.

И пошла в другую сторону. Не бегом, не оглядываясь — ровным шагом, с прямой спиной.

Она почувствовала его взгляд между лопаток — плотный, как давление пальца. Шла и считала шаги. На двадцатом взгляд пропал.

Она не оглянулась.

Набрала ещё полкорзины и пошла домой.

Так продолжалось четыре дня. Каждый раз, когда она приходила на болото, он появлялся. Иногда сразу, иногда через час. Сидел или стоял, смотрел, говорил про корзинку, про спину, про то что тяжело. Один раз сказал что-то другое — что у неё дочка в городе, что дочка не приедет, что некому помочь. Марфа не поняла, откуда он знает про дочку — та действительно была в городе и последний раз приезжала полгода назад. Не ответила. Ушла.

На пятый день он не появился. Марфа собрала клюкву спокойно, дошла до ёлок и обратно — никого. Подумала: может, ушёл. Может, нашёл кого другого.

Мысль была неприятная.

Она пошла домой и по дороге завернула к Зинаиде — просто так, узнать как та. Постучала в калитку, Зинаида вышла на крыльцо.

Марфа посмотрела на неё.

Зинаида стояла немного согнувшись. Не сильно — просто чуть вперёд, голову опустив. Смотрела в землю, потом подняла взгляд на Марфу, и в глазах у неё было что-то — усталость, или боль, или что-то ещё, что Марфа сразу узнала, хотя не видела раньше.

— Зина, — сказала Марфа тихо. — Ты на болото ходила?

Зинаида помолчала. Потом сказала:

— За черникой ходила. В лес. Там мужик какой-то сидел, просил помочь кошелёк найти. Я наклонилась.

Голос у неё был ровный, почти спокойный. Только рука, которой она держалась за столб крыльца, сжималась и разжималась.

— Голова? — спросила Марфа.

— С утра, — сказала Зинаида. — Встать не могла. Кое-как.

Марфа посмотрела на неё — на эту согнутую спину, на опущенную голову, на белые костяшки пальцев на столбе.

— Заходи, — сказала Марфа. — Чай поставлю.

Глава 2

Зинаида сидела за столом и держала кружку двумя руками. Пальцы у неё были белые на суставах — она давила на фарфор сильнее, чем нужно, чтобы держать кружку с чаем. Голову она не поднимала. Смотрела в стол, в скатерть с синими цветочками, которую Марфа стелила только когда приходили гости.

Марфа налила чай, села напротив. Смотрела на соседку.

Зинаида с утра была в работе — это видно было по рукам, по фартуку, по тому, как перемазаны голенища её сапог. Огород, значит. Копала. И при этом — согнутая, голова вниз, держится за что попало.

— Давно болит? — спросила Марфа.

— Со вчерашнего вечера. Сначала думала — просто давление. Выпила таблетку, легла. Утром встала — хуже.

— Ты его видела? Когда прыгнул?

Зинаида помолчала. Пальцы на кружке чуть разжались.

— Нет. Я наклонилась посмотреть под куст — кошелёк он говорил, потерял. Я подумала — мало ли, кто-то обронил. Наклонилась, смотрю в траву. И всё. Голова как обухом. Я даже не поняла сначала, встала — а боль такая, что темно в глазах. Пошла домой, кое-как дошла.

— А он?

— Не видела. Может, там и не было никого — может, почудилось. — Зинаида наконец посмотрела на Марфу. Глаза у неё были красноватые, воспалённые. — Только голова с тех пор не отпускает.

— Где болит?

— Затылок. Виски. — Она поморщилась. — Как тиски.

Марфа отпила чай. Думала.

— Мать твоя, — сказала она, — она говорила, как от него избавиться?

— Говорила, что надо другого человека.

— Чтобы наклонился.

— Да.

Помолчали.

— Я не буду этого делать, — сказала Зинаида. — Чтоб ты знала. На кого-то другого его переводить — не буду.

— Я и не прошу.

— Просто чтоб ты знала.

Марфа кивнула. Встала, налила ещё чаю, хотя у Зинаиды кружка была полная. Просто надо было что-то делать руками.

— Мать ещё что говорила? — спросила она. — Кроме этого.

Зинаида думала. Потом сказала:

— Говорила, что есть способ. Другой. Не через человека. Что если носитель сам разогнётся резко и не даст ему держаться — он может слететь. Но тогда больно очень. И не всегда получается.

— Резко — это как?

— Не знаю. Она не объясняла. Говорила — если через силу, через боль выпрямиться и не согнуться снова. Он тогда теряет опору. Но я не могу — у меня как голову поднимаю, темнеет.

Марфа смотрела на неё. На эту согнутую спину, на красные глаза. Зинаида была её соседкой двадцать лет. Хорошей соседкой — не лезла не в своё дело, помогала когда надо, можно было попросить присмотреть за курами если уезжала. Таких людей не было много в Харино, а теперь их стало ещё меньше.

— Ты иди домой, — сказала Марфа. — Ляг. Не нагружайся.

— Огород не ждёт.

— Ляг, говорю. Завтра разберёмся.

Зинаида ушла. Медленно, придерживаясь за забор вдоль дороги. Марфа смотрела ей вслед с крыльца.

Затылок у неё снова кольнул — коротко, как иголкой. Марфа потёрла шею. Ничего там не было, конечно. Просто нервы.

Ночью она плохо спала.

Лежала, слушала деревню. В Харино ночью почти не было звуков — ни машин, ни голосов, только иногда собака у Кузнецовых брехала на что-то в темноте, да ветер шевелил рамы. Марфа лежала на спине и смотрела в потолок.

Думала о Зинаиде. Думала о том, что сказала её мать — что если резко выпрямиться, он слетает. Думала, правда ли это, и если правда — можно ли это использовать как-то иначе. Не на Зинаиде — та не сможет, у неё болит слишком сильно. На ком-то другом. Или — вообще без носителя.

Потом подумала: зачем она об этом думает. Это не её дело. Зинаида взрослая, сама решит. Сама наклонилась — сама разбирается.

Но мысль не уходила.

В два ночи Марфа встала, налила воды, выпила стоя у окна. На улице было темно и тихо. Звёзды были, луна — нет, или за тучами. Огород в темноте выглядел как просто темнота.

Она подумала: если Зинаида не избавится от него сама — она пойдёт и найдёт кого-нибудь другого. Рано или поздно. Боль сделает своё. И тогда кто-то другой в Харино будет ходить согнувшись и держаться за заборы.

Марфа поставила кружку, вернулась в кровать.

Заснула под утро снова.

Утром она пошла к Зинаиде.

Зинаида была во дворе. Сидела на чурбаке у поленницы, руки на коленях. Не работала — просто сидела. Голова опущена. Услышала скрип калитки, повернулась — медленно, как будто повернуть голову было усилием.