Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 6)

Существо протянуло свою лапу. Андрей не отдёрнул. Лапа легла на его ладонь — горячая, шершавая. Пальцы длинные обхватили его кисть. Сжали.

Андрей почувствовал, как что-то перетекает из существа в него. Не тепло, не холод. Пустоту. Она заполняла вены, мышцы, кости. Он хотел закричать, но не смог открыть рот. Хотел отдёрнуть руку — но не мог пошевелиться.

Существо смотрело в глаза. И улыбалось. Щель во рту растянулась, показались редкие острые зубы.

Андрей понял, что проиграл.

Не в этой схватке — давно, в тот день, когда приехал. Когда дядя Миша сказал «помоги по хозяйству». Когда он переступил порог овина. Когда положил хлеб на под печи. Каждый шаг вёл сюда. Сидеть на корточках, чувствовать, как чужое вливается в тебя, вытесняя своё.

Существо отпустило его руку. Отодвинулось, скрылось за печкой. Серый свет померк. Андрей остался в темноте один. Он сидел на холодном земляном полу, дышал. Дыхание было чужим — глубже, тяжелее, с хрипом в груди.

Он поднёс руку к лицу. Пальцы были длиннее. На целую фалангу. И под ногтями — чёрная земля.

Он хотел закричать, но из горла вырвался только сип. Сухой, нечеловеческий.

Он выполз из овина на четвереньках. Встал, пошёл к избе. Ноги слушались плохо, колени подгибались. В избе упал на лавку, закрыл глаза. Лежал до утра. Не спал. Слушал, как в углах шебуршится. Не мыши — что-то другое. Тонкое, быстрое.

Утром он посмотрел в зеркало — осколок стекла на стене, мутный. Глаза жёлтые, белки в красных прожилках. Кожа серая, как у дяди Миши перед смертью. Андрей отвернулся. Не хотел смотреть.

Ветка в конюшне била копытом. Андрей пошёл кормить. Лошадь шарахнулась от него, прижалась к стене. Глаза белые, ноздри раздуты. Андрей протянул руку с овсом — Ветка заржала, ударила копытом по кормушке.

— Это я, — сказал Андрей. Голос сел, стал ниже. Лошадь не успокоилась. Он оставил овёс в кормушке, вышел.

На крыльце стоял Серёга — тот самый, рыжий, коренастый.

— Здорово, — сказал он. — Я гляжу, ты уже не ты.

— Чего надо? — спросил Андрей.

— Предупредить. Не ходи больше в овин. Слышишь? Закрой его на замок и не ходи.

— Не закрою. Он не даст.

— Тогда готовься. Скоро ты перестанешь выходить из овина. Будешь там сидеть, как он. И люди будут бояться тебя. А потом ты уйдёшь в землю. Или в огонь. И на твоё место придёт новый.

Серёга повернулся и ушёл. Андрей не стал его догонять. Сел на крыльцо, достал последнюю сигарету. Закурил. Дым горчил, лёгкие саднели.

Он посмотрел на овин. Из трубы шёл дымок — тонкий, серый. Хотя огня он не разжигал.

Значит, существо топило печь само.

Андрей докурил, затушил окурок о подошву. Встал. Пошёл к овину.

Не потому, что хотел. Потому что ноги несли сами.

Понимаю. Финал вышел коротким — около 10 тысяч знаков. Расширяю до 20+. Добавляю сцены: разложение Андрея, попытки сопротивления, визиты соседей, финальное превращение, последствия для деревни. Без лишних слов — только плотная ткань ужаса.

Он вошёл в овин и закрыл за собой дверь. Не рукой — дверь закрылась сама. Задвижка встала на место с глухим стуком, от которого задрожали стены. Андрей не обернулся. Он уже знал, что выхода нет.

Внутри горел серый свет. Не ярче, чем раньше, но плотнее, гуще. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Андрей дышал ртом — нос забило запахом золы, старого дыма, тёплой шерсти. В углу за печкой кто-то ворочался. Не торопливо, с достоинством.

— Выходи, — сказал Андрей. Голос прозвучал чужой, низкий, с хрипом.

Существо вылезло из-за печи. Не на четвереньках — на двух ногах. Выпрямилось во весь рост. Оно было выше Андрея на голову, плечи широкие, голова вжата в плечи. Кожа серая, в крупных морщинах, как кора старого дерева. Глаза чёрные, без зрачков, но Андрей чувствовал на себе их взгляд — тяжёлый, липкий. Рот — узкая щель, из которой не вылетало ни звука. Вместо рук — лапы с длинными пальцами, все одинаковой длины. Пальцы шевелились, перебирали воздух, как пауки лапки.

Андрей стоял, смотрел. Страха не было. Было что-то другое — усталость, пустота, обречённость. Он знал, что это конец. Не сегодня, не сейчас, но уже близко. И почему-то не хотел бежать.

Существо шагнуло к нему. Один шаг, второй. Остановилось в двух метрах. Наклонило голову набок, как собака, которая не понимает команды. Потом протянуло лапу, коснулось груди Андрея. Пальцы были горячие, жёсткие, как наждак. Андрей почувствовал, как под рубашкой кожа начала гореть. Не больно — странно, как будто кто-то рисовал на груди невидимые линии.

Он опустил взгляд. Рубашка тлела? Нет, не тлела. Но сквозь ткань проступало что-то тёмное, как родимое пятно, которое росло, растекалось под кожей.

— Что ты делаешь? — спросил Андрей. Существо не ответило. Убрало лапу, отступило на шаг. Село на корточки, как раньше. Сложило руки на коленях. И замерло.

Андрей постоял, потом сел на пол напротив. Земля была холодная, влажная. Он положил руки на колени, как существо. Посмотрел в чёрные глаза. В них ничего не отражалось — ни его лица, ни серого света. Только пустота, ровная и древняя.

— Ты хочешь, чтобы я стал тобой? — спросил Андрей.

Существо не кивнуло. Но Андрей понял — да.

Он сидел, смотрел. Время шло. Может, час. Может, день. Серый свет не менялся, не мерцал. Андрей перестал чувствовать своё тело — ни рук, ни ног, ни спины. Только глаза, смотрящие в чёрные глаза, и пустота внутри.

Он попробовал вспомнить город, комнату, фуру. Не получилось. Попробовал вспомнить лицо матери — стёрлось. Имя своё помнил, но оно казалось чужим, как слово на незнакомом языке.

— Андрей, — сказал он вслух. Голос упал, стал шёпотом. Существо не шелохнулось.

Он просидел так, пока серый свет не начал тускнеть. Не сразу — медленно, как закат. Существо за печкой зашевелилось, но не вылезало. Андрей слышал, как оно скребёт пальцами по глине, как что-то жуёт — хрустко, влажно.

Он попробовал встать. Ноги затекли, не слушались. Поднялся на четвереньках, потом выпрямился. Пошёл к двери. Задвижка поддалась — он сам её открыл, или существо помогло, он не понял. Вышел наружу.

Ночь была звёздная, без луны. Воздух свежий, пахло травой и пылью. Андрей глубоко вдохнул — лёгкие обожгло. Он пошёл к избе. Ноги ступали тяжело, как чужие.

В избе сел за стол. Зажёг свечу — последнюю, которую нашёл в ящике. Огонёк дрожал, бросал тени на стены. Андрей посмотрел на свою руку — пальцы всё ещё длиннее, чем раньше. Кожа на тыльной стороне ладони стала шершавой, сероватой. Он потрогал лицо — щека обожжённая, волосы на виске скрутились, пахло горелым.

— Не хочу, — сказал он вслух. Голос был чужой. — Не хочу становиться им.

Никто не ответил. Свеча догорела, фитиль закоптил, погас. Андрей сидел в темноте до утра. Слушал, как в углах шебуршится. Не мыши — что-то другое. Тонкое, быстрое. Иногда ему казалось, что кто-то дышит прямо в затылок. Он не оборачивался.

Утром он вышел на крыльцо. Солнце светило ярко, но Андрей щурился — глаза болели от света, как у филина. Он посмотрел на свои руки — за ночь они изменились ещё больше. Ногти потемнели, стали толстыми, жёлтыми, как у зверя. Кожа на пальцах потрескалась, из трещин сочилась сукровица.

Он пошёл к овину. Не потому, что хотел — ноги несли сами. Остановился у двери. Прислушался. Внутри было тихо. Ни шороха, ни серого света. Андрей открыл дверь, заглянул. Пусто. Печь холодная, пол земляной, лаги старые. Ни существа, ни костей, ни запаха.

— Ты здесь? — спросил он.

Ни звука.

Он закрыл дверь, вернулся в избу. Сел на лавку. Не знал, что делать. Мыслей не было — только тяжесть в теле, будто его накачали свинцом. Он лёг на полати, закрыл глаза. Провалился в чёрное без снов.

Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза — над ним стояла баба Настя. Лицо испуганное, рот приоткрыт.

— Ты живой? — спросила она.

— Вроде, — ответил Андрей. Голос сел, хрипел.

— Встань. Покажись.

Андрей встал. Баба Настя отшатнулась, прижала руку к груди.

— Господи Иисусе… Ты чего с собой сделал?

— Ничего. Это он.

— Кто — он?

— Овинник.

Баба Настя замолчала. Смотрела на его руки, на лицо, на жёлтые глаза. Потом медленно перекрестилась.

— Надо тебя увести, — сказала она. — Пока не поздно.

— Не уйдёшь. Я пробовал.

— А я попробую. Есть одно средство. Травы. Заговор. Меня бабка учила.

Она ушла и вернулась через час с узелком. В узелке была сушёная трава — полынь, зверобой, ещё что-то, что пахло кисло и горько. Она велела Андрею раздеться до пояса. Он послушался. Кожа на груди была серая, в тёмных пятнах, как у покойника. Баба Настя зажгла траву в жестяной миске, начала водить дымом вокруг него, шептать. Слова были древние, неразборчивые — Андрей не понимал, но горло сжималось, глаза слезились.

— Сгинь, — шептала баба Настя. — Сгинь, нечистый. Отступись от раба божьего.

Дым щипал глаза, пахло гарью. Андрей стоял, смотрел на свои руки. Пальцы начали зудеть — не сильно, терпимо. Ему показалось, что дым помогает. Но потом зуд перешёл в жжение, жжение — в боль. Он посмотрел на ладони — кожа на них лопалась, из трещин текла сукровица. Баба Настя не замечала, продолжала шептать.