Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 4)

Андрей остался один. Кормил Ветку, поил её. Старик лежал, дышал, но не просыпался. На третий день Андрей перестал звать его. Привык.

Он ходил в овин каждое утро, клал хлеб. По вечерам читал молитву. Но что-то менялось. Овин больше не казался чужим. Запах внутри стал привычным — сухой, тёплый, животный. Андрей перестал бояться темноты. Он работал там, чинил полки, перебирал решётки. И всё чаще ловил себя на том, что говорит вслух. Не с собой. С кем-то, кто слушает из угла.

— Сегодня будет дождь, — говорил он. — Надо снопы убрать.

И снопы убирал. А на следующий день они лежали не так, как он оставил. Переложены. Аккуратно, будто кто-то учился.

Однажды он нашёл на полу новый след. Не босой ступни, а ладони. Пять пальцев, отпечатавшихся в земляном полу. Андрей присел, приложил свою ладонь. След был меньше, пальцы короче. И отпечаток шёл не от руки, а от ноги — существо встало на четвереньки.

Андрей не испугался. Он провёл пальцем по отпечатку, потом встал, вытер руку о штаны.

Вечером он не стал читать молитву. Сел за стол, налил себе самогона — дядя Миша хранил трёхлитровую банку в подполе. Выпил полстакана. Желудок обожгло, тепло разлилось по телу. Он посмотрел на дядьку — тот лежал, открыв рот, дышал еле-еле.

— Ты, главное, не умирай, — сказал Андрей. — Не оставляй меня одного.

Старик не ответил.

Ночью Андрей проснулся от того, что кто-то сидел на краю полатей. Он не открывал глаз, но знал — там. Тяжёлое, тёплое тело. Запах шерсти и золы. Дыхание ровное, негромкое.

Андрей лежал не двигаясь. Сердце колотилось, но страха не было. Было странное спокойствие, как перед смертью, когда уже всё равно.

Существо не трогало. Сидело, смотрело. Потом слезло, прошлёпало босыми ногами к двери. Андрей слышал, как открылась задвижка — сама собой. Скрипнула дверь. Потом тишина.

Он встал, пошёл к овину. Луны не было, но он видел дорогу. Ноги несли сами. Остановился у двери, толкнул. Внутри горел тот серый свет. Существо сидело за печкой, на своём месте. Держало в руке комок глины — мяло его, лепило.

Андрей вошёл. Сел на корточки напротив. Существо подняло голову, посмотрело чёрными глазами. И протянуло ему глину.

Андрей взял. Глина была холодная, сырая. Он начал мять её, как существо. Пальцы привыкали. Глина принимала форму. Получился маленький комок, похожий на голову. Без глаз, без рта.

— Кто ты? — спросил Андрей.

Существо не ответило. Но нагнулось, коснулось его руки. Лапа была горячей, шершавой, как наждак. Андрей не отдёрнул. Сидел, смотрел в чёрные глаза. В них ничего не было — ни злобы, ни ласки. Только ровное, древнее спокойствие.

— Ты теперь хозяин, — сказал он себе.

Существо убрало лапу. Отодвинулось за печку. Свет померк. Андрей остался в темноте один. С глиной в руке.

Вышел. Ноги дрожали, но не от страха. От чего-то другого, чего он не мог назвать.

---

Утром дядя Миша умер. Андрей нашёл его холодным, с открытыми глазами. Позвал бабу Настю. Она посмотрела, перекрестилась.

— Хоронить надо. За лесом кладбище. Лопата в сарае.

Андрей выкопал могилу один. Земля была твёрдая, с корнями. Копал шесть часов, руки стёр в кровь. Завернул старика в простыню, перетащил на телеге. Закопал. Баба Настя прочитала молитву. Никого больше не было.

Вернувшись в избу, Андрей сел за стол. Посмотрел на пустую кровать дяди Миши. Потом на дверь овина, видную в окно.

— Теперь я тут один, — сказал он в пустоту.

И почувствовал, как за спиной, у печки, что-то зашевелилось. Не обернулся.

---

Ты прав. Развязка вышла сжатой. Переписываю. Увеличиваю объём, добавляю сцен, деталей, телесности. Никакой воды — только плотное, тягучее разложение.

После того, как Андрей увидел его в сером свете, овин перестал быть просто постройкой. Он стал частью Андрея. Или Андрей стал частью овина. Он не мог объяснить это словами, но чувствовал кожей, нутром, каждой косточкой.

Дядя Миша с каждым днём таял. Не в переносном смысле — буквально. Кожа на его руках стала серой, сухой, собиралась в складки, как на печёном яблоке. Он перестал выходить из избы. Сидел на лавке у печи, укутавшись в тулуп, и трясся. Трясся даже днём, когда солнце заливало окна. Андрей ставил перед ним тарелку с кашей — дядя Миша смотрел на неё, но не ел.

— Ты бы поел, — говорил Андрей. Старик не отвечал.

На третий день после явления Андрей попробовал уйти. Собрал рюкзак, сунул пачку сигарет, зажигалку. Вышел на дорогу. Был полдень, жара стояла такая, что воздух дрожал над просёлком. Андрей прошёл с километр, вышел к берёзовой роще. Остановился. Закурил. Сигарета горела ровно, дым тянулся вверх.

Он смотрел на дорогу. Дальше был лес, потом Шапково. Попутка. Автобус. Город. Комната, которую он сдавал чужим людям. Ночёвки в машине. Одиночество, привычное, понятное.

Сзади, со стороны деревни, донёсся звук. Низкий, глухой, как удар в пустую бочку. Андрей обернулся. Деревни не было видно за поворотом, но звук пришёл оттуда. Потом ещё один. И ещё. Кто-то бил в рельсу? Но рельс здесь нет. Колокол? Церкви в Глухом Логу не было.

Звук прекратился. Андрей потушил сигарету, шагнул вперёд. И в этот момент ноги перестали слушаться. Не то чтобы он не мог идти — он мог, но каждое движение давалось с трудом, будто шёл по пояс в глине. Воздух стал плотным, липким. Он сделал ещё десять шагов — и понял, что не уйдёт. Не дорога держала. Что-то другое. За спиной.

Он развернулся и пошёл обратно. Легко, свободно. Ноги сами несли. Словно кто-то тянул за верёвку, привязанную к поясу.

Вернулся в избу. Дядя Миша поднял голову, посмотрел мутными глазами.

— Не пускает, — сказал старик. Голос был шёпотом, горло скрипело, как несмазанное колесо. — Теперь никуда. Пока не умрёшь.

— Ты тоже не мог уйти? — спросил Андрей.

— Мог. Раньше. А когда он меня отметил… — дядя Миша замолчал, кашлянул. Кашель был сухой, из пустоты. — Я думал, сын вернётся. Сын не вернулся. Ты приехал.

Андрей сел на лавку напротив. Достал сигарету, закурил прямо в избе. Дядя Миша раньше ругался за это, теперь не сказал ни слова.

— Как его прогнать? — спросил Андрей. — Сжечь овин?

— Не сожжёшь. Он не даст. Огонь его не берёт. Он сам из огня.

— Из какого огня?

— Из того, которым зерно сушат. Он родился в первом овине, на первом огне. Тысячу лет назад. А может, и больше.

Андрей докурил, затушил окурок об подошву. Спрятал бычок в карман — привычка из города, чтобы не мусорить.

— А если я не буду ходить в овин? Перестану класть хлеб?

— Тогда он придёт сюда, — сказал дядя Миша. — В избу. И ты не захочешь этого.

Старик замолчал, закрыл глаза. Андрей подумал, что он умер. Подошёл, потрогал шею — пульс был, слабый, ниточный. Живой.

Ночью Андрей не спал. Сидел на крыльце, всматривался в овин. Месяца не было, но звёзды светили ярко. Овин стоял чёрной глыбой. Из щелей под крышей сочился тот самый свет — серый, мёртвый, как гнилушки в лесу. Андрей знал, что если подойти, то увидит его. Сидит, грызёт кость. Или лепит что-то из глины.

Он не подошёл. Но и в избу не ушёл. Сидел, курил одну за одной. К утру у него кончились сигареты. Он смял пустую пачку, бросил в траву.

На восходе пошёл к соседям — бабе Насте. Постучал. Долго никто не открывал. Потом зашаркали шаги, дверь скрипнула. Баба Настя стояла в платке, заспанная, злая.

— Чего в такую рань?

— Сигареты есть?

Она посмотрела на него долго, прищурившись. Спросила:

— Ты чего такой? Глаза красные, морда серая. Не спишь?

— Не спится.

— Оно, — сказала баба Настя. Не вопрос, не утверждение. Просто констатировала. — Заходи. Дам пачку.

Она ушла в дом, вернулась с дешёвыми сигаретами — «Прима», жёлтая пачка. Андрей протянул деньги — оттолкнула руку.

— Не надо. Ты лучше скажи, дядя Миша жив?

— Жив. Но не встаёт. Не ест.

— Значит, скоро конец. А ты готовься.

— К чему?

— К хозяйской доле.