Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 3)

Никто не ответил. Только где-то в углу, за печкой, зашуршало. Шорох был не мышиный — тяжёлый, ворочающийся. Будто кто-то большой перевернулся на другой бок.

Андрей упёрся в дверь плечом. Доски скрипнули, но не поддались. Он бил ногой, молотком, который остался с прошлого раза. Молоток глухо стучал по дереву. Снаружи тишина. Деревня молчала. Даже собаки не лаяли.

Тогда он услышал голос. Низкий, дребезжащий, как будто говорили через слой пепла. Слова были не разобрать — ни по-русски, ни на чём другом. Просто звук. Он шёл из угла, из-за печи.

Андрей перестал стучать. Повернулся лицом в темноту.

— Кто здесь? — спросил он.

Тишина. Потом шорох приблизился. Пол под ногами задрожал — мелко, как при землетрясении, но землетрясений в этих краях не бывает. Андрея повело, он упёрся в стену. Стена была тёплой — нагрелась от печи.

И вдруг свет. Не фонарик, не лампа. Тусклое, серое свечение, которое исходило отовсюду сразу. Андрей увидел овин. Увидел снопы на решётках, печь, лаги. И увидел то, что сидело на корточках за печкой.

Существо было ростом с крупную собаку, но сидело как человек. Кожа серая, сморщенная, как у новорождённого крысёныша. На голове — не то шерсть, не то клочья грязной пакли. Глаза маленькие, чёрные, без зрачков, но смотрели прямо. Рот — узкая щель, из которой не шло ни звука. Вместо рук — лапы с длинными пальцами, все одинаковой длины.

Оно держало кость. Грызло. Медленно, с хрустом.

Андрей хотел закричать, но горло перехватило. Он только выдохнул — воздух вышел с сипом. Существо подняло голову, посмотрело на него. Потом бросило кость, поднялось. Встало на задние лапы — выпрямилось, оказалось выше Андрея. Плечи широкие, но впалая грудь, как у голодного пса.

Оно шагнуло. Один шаг. Второй.

Андрей рванул дверь — она открылась. Сразу, без усилий. Он вылетел наружу, упал в траву, вскочил. Побежал к дому. Не оглядывался.

Влетел в избу. Дядя Миша сидел за столом, пил чай.

— Ты чего? — спросил спокойно.

— Там… — Андрей перевёл дыхание. — Там что-то. В овине. Я видел.

— Видел? — Дядя Миша поставил кружку. — Ну, значит, время пришло. Он себя показал. Это не просто так.

— Ты знал? Ты запер меня?

— Не запирал я. Сам он закрыл. Ему надо было, чтобы ты увидел. — Старик помолчал. — Теперь ты его знаешь. И он тебя знает.

Андрей сжал кулаки.

— Я уеду. Завтра же.

— Поздно, — сказал дядя Миша. — Он тебя отметил. Куда поедешь? В город? Он за тобой пойдёт. Понял? Ты ему нужен.

— Зачем?

— Руки. Мои старые. Он копит силу. А ты молодой.

Андрей выругался матом. Дядя Миша не обиделся. Встал, налил ему чаю.

— Пей. Завтра будем снопы вынимать. И не бойся. Он пока не тронет. Работай, не перечь, и проживёшь.

— А если перечу?

Дядя Миша не ответил. Посмотрел в окно, туда, где чернел овин. Потом перекрестился — широко, истово. Но Андрей заметил: крестился старик не на икону, а на дверь.

На следующий день снопы вынимали. Овин пах жареным зерном, дымом, потом. Андрей работал молча, старался не смотреть за печку. Существо там не показывалось. Только следы остались — на полу свежие отпечатки босых ног, шире человеческих, с длинными пальцами.

Дядя Миша молотил зерно цепом — старым, ещё дедовским. Андрей ссыпал зерно в мешки. Работали дотемна.

Ночью Андрей не спал. Сидел на крыльце, курил. Смотрел на овин. Окна его были тёмные, но из щелей сочился слабый свет — не огня, а того самого, серого. Андрей знал, что если подойти и заглянуть внутрь, то увидит его. Сидит, грызёт кость. Или смотрит.

Он не подошёл.

Лучше не знать.

Но знал уже.

После того, как Андрей увидел его, дни потекли иначе. Раньше он работал, уставал, спал. Теперь работал, уставал, но не спал. Или спал, но не просыпался по-настоящему. Что-то в нём сломалось, когда он вылетел из овина. Не страх даже — страх прошёл, осталась пустота. Будто кто-то выскреб ложкой изнутри всё, что держало его человеком.

Дядя Миша болел. Сказалось? Просто старость? Андрей не знал. Старик кашлял по ночам, днём сидел на лавке, обхватив колени. Глаза у него стали мутные, как у рыбы. Он почти не выходил из избы. Кормить Ветку ходил Андрей. Лошадь теперь стояла в конюшне, дрожала. Ела плохо.

— Ты не ходи больше в овин, — сказал дядя Миша однажды утром. — Он тебя видел. Теперь он будет ждать.

— Чего ждать?

— Пока ты сам к нему придёшь. Или я умру. Тогда ты станешь хозяином. А с ним — его рабом.

Андрей слушал и не верил. Но внутри всё сжималось. Он пытался убедить себя, что это бред. Что можно собрать вещи и уйти. Уйти прямо сейчас, пока солнце высоко, пока дорога видна.

Он собрал рюкзак. Две футболки, штаны, зажигалка, полпачки сигарет. Вышел на крыльцо. Дядя Миша смотрел из окна, но не позвал. Андрей пошёл по просёлку. Было утро, роса ещё не сошла. Ноги в кроссовках промокли.

Прошёл полкилометра. Остановился. Впереди дорога шла через поле, потом в лес. За лесом — Шапково, а там попутка. Он смотрел на эту дорогу и понимал, что не уйдёт. Ноги сами не шли. Будто кто-то держал за пояс, тянул назад.

Он выругался, повернул обратно.

Дядя Миша встретил на пороге. Не удивился.

— Не пускает, — сказал старик. — Я говорил.

— Что делать? — спросил Андрей. Впервые он спросил не с издёвкой, не с усмешкой. По-настоящему.

Дядя Миша помолчал. Прошёл в избу, достал с полки старую книгу — молитвослов, пожелтевший, с оторванной обложкой. Полистал, нашёл страницу, ткнул пальцем.

— Читай.

Андрей посмотрел. Текст был церковнославянский, он ничего не понял.

— Ты про что?

— Молитва от нечистого. Читай каждый вечер. И в овин клади хлеб с солью, свежий. Может, уйдёт.

— Может?

— А я не знаю. Раньше наши деды знали. А мы забыли.

Андрей взял книгу. Листы были тонкие, пахли воском и плесенью. Он прочитал молитву вечером, стоя у печи. Читал по слогам, с запинками. Слова не складывались в смысл, но горло саднело, как от горячего чая. Кончил — перекрестился. Сходил в овин, положил хлеб на под печи. Вернулся, лёг спать.

Спал без снов. Впервые за много дней.

Утром дядя Миша не встал. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Глаза открыты, но не мигают. Андрей позвал — старик не ответил. Толкнул в плечо — тело тёплое, но живое. Дышал. Только не двигался и не говорил.

Андрей сидел рядом час, другой. Потом пошёл к соседям. Через два дома жила баба Настя, старая, но бодрая. Постучал. Вышла, посмотрела на него, спросила:

— А ты чей?

— Дяди Мишин племянник. Он не встаёт. Не говорит.

Баба Настя перекрестилась. Взяла клюку, пошла с ним. Зашла в избу, посмотрела на старика, потрогала лоб.

— Дух вынули, — сказала тихо. — Овинник. Он его высосал. Теперь ты хозяин. А он так и будет лежать, пока не умрёт.

— Вылечить можно?

— Нет. И не пытайся. — Она посмотрела на Андрея. — А ты уходи. Пока можешь.

— Не могу. Не пускает.

Баба Настя отвернулась. Долго молчала. Потом сказала:

— Значит, пропал. — И вышла.