Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 2)

С полатей свесил ногу. Пол холодный, босиком ступить — как на лёд. Встал, пошёл к двери. Шагов не слышно — босые пятки ступают тихо. Взялся за край двери, потянул на себя. Задвижка стояла на месте — металлическая щеколда. Её невозможно открыть снаружи.

Андрей выглянул во двор. Месяц ещё не взошёл, но звёзды светили ярко. Овин чернел на своём месте. И у его двери, прижавшись к ней спиной, стояла фигура.

Низкая, коренастая. Мужчина, или не мужчина — в чём-то тёмном, лохматом. Лица не разобрать, только два глаза — не светятся, но видно, как они смотрят. Прямо на Андрея.

Андрей замер. Не дышал.

Фигура медленно отлипла от двери и пошла в сторону леса. Не оглядываясь. Шаг тяжёлый, но беззвучный. Скрылась за кустами черёмухи.

Андрей постоял, закрыл дверь, задвинул задвижку. Вернулся на полати. Лёг. Долго смотрел в потолок, потом сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль привела в чувство.

— Нет, — сказал он себе шёпотом. — Не поеду. Я работаю. Мне заплатят.

Задремал уже под утро, когда петухи заорали — снова не своим голосом, как будто их душили.

Утром за завтраком дядя Миша спросил:

— Не выходил ночью?

— Нет, — соврал Андрей.

— А дверь у меня открыта была. Я не открывал.

— Ветра нет, сам не откроется. Может, мыши?

— Мыши не открывают, — сказал дядя Миша. Он помешивал чай в кружке, смотрел на тёмную заварку. — Он приходил. Посмотреть. Ты ему понравился — не задушил во сне.

Андрей отставил кружку.

— Хватит. Я не суеверный.

— А я и не про суеверия, — дядя Миша поднял глаза. — Я про дело. Мы с ним живём. Ты хочешь жить — считайся. Завтра пойдём зерно молотить. А сегодня крышу подбей, пока жара.

Андрей встал, взял молоток, гвозди. Пошёл к овину. Солнце уже поднялось, жгло в спину. Подошёл к двери — помедлил. Прислушался. Внутри тихо.

Открыл дверь. Хлеб, который он положил вчера на под печи, исчез. Соли не было — только белое пятно на глине.

На полу у печи — свежий след. Не от сапога, не от лаптя. Босой ступни. Но шире человеческой, и пальцы длинные, все разом, как у зверя.

Андрей посмотрел на след, потом на свои руки. Потом вышел, сел на траву, закурил.

Курить хотелось до рези в груди. Он докурил до фильтра, затушил, выбросил.

Взял молоток.

Пошёл чинить крышу.

Крышу чинил два дня. Солнце пекло так, что железо нагревалось — рука не держалась. Андрей работал в перчатках, но пот заливал глаза, соль щипала. Гвозди гнулись от жары. Он матерился тихо, сбивал их заново.

Дядя Миша помогал снизу — подавал доски, инструмент. Молчал. Только когда Андрей слезал, старик кивал и говорил: «Ладно». Один раз спросил:

— Видел чего в овине?

— След видел, — ответил Андрей, не оборачиваясь. — На полу. Босой.

— А ты не смотри на пол. Ты на печь смотри. Если там зола разбросана — это он недоволен. Если собрана в кучу — терпит.

Андрей сплюнул. Ему не нравился этот разговор, но внутри что-то ёкало. Вечером он зашёл в овин проверить, не осталось ли щелей после работы. Подошёл к печи. Зола лежала ровно, как он и оставил. Ни куч, ни разброса. Только в середине — маленькая ложбинка, будто кто-то провёл пальцем.

Он вышел, закрыл дверь. Задвижку задвинул. Достал сигарету, закурил. В сумерках деревня казалась вымершей — ни огонька, ни голоса. У соседей, через два дома, тлело окно — то ли лампа, то ли свечка. Андрей подумал: надо познакомиться, раз жить тут. Но не пошёл.

На третий день дядя Миша сказал, что пора косить озимую. Рожь поспела, низкая, но плотная. Косили вручную — коса у старика была старая, немецкая, ещё довоенная. Андрей никогда не косил, только видел в фильмах. Дядя Миша показал: стой ровно, не сутулься, коса идёт сама, не руби, а води. Андрей пробовал — выходило криво. Трава мялась, не срезалась. Косил три часа, набил мозоли, спину скрутило. Дядя Миша смотрел, молчал, потом забрал косу.

— Ты снопы вяжи. Это проще.

Вязать снопы Андрей научился быстрее. Руки привыкли за день. К вечеру стояло двадцать копен — жёлтые, колючие, пахнущие пылью и мёдом. Рожь была сухая, ломкая.

— Завтра возить в овин, — сказал дядя Миша. — Сушить будем.

Ночью Андрей спал крепко — от усталости. Снилось поле, жара, и кто-то большой, чёрный идёт по меже, не касаясь колосьев. Проснулся от того, что в избе холодно. Печь давно прогорела. Дядя Миша сидел на лавке, одетый, и смотрел в окно.

— Ты чего не спишь? — спросил Андрей хрипло.

— Он сегодня ходил, — сказал старик. — Вокруг дома. Следы на россе.

— Откуда знаешь?

— Трава примята. Кругом. Он границу обводил.

Андрей сел. Взглянул в окно — за стеклом было черно, только звёзды. Ничего не разглядеть.

— Что ему надо?

— Жить, — ответил дядя Миша. — Как и всем. Только он здесь главный, понял? Не я, не ты. Мы — приживалы.

Андрей хотел сказать, что это глупости, что нет никаких духов. Но остыл. Сказал только:

— Спи. Завтра работа.

Дядя Миша лёг, но долго ворочался. Андрей тоже не спал. Слушал тишину. И в какой-то момент понял, что тишина не настоящая. Под ней — звук. Очень низкий, почти не слышный. Будто гудит земля. Или воздух. Или сама изба.

Утром грузили снопы на телегу. Лошадь у дяди Миши была — старая, кличка Ветка, серая, с вытертой холкой. Она не ржала, не била копытом. Стояла смирно, только ушами пряла. Когда подъехали к овину, Ветка упёрлась.

— Но, но, — дядя Миша натянул вожжи. Лошадь не шла. Пятилась. Глаза белые, ноздри раздуты.

— Не хочет, — сказал старик. — Чует.

— Чего чует?

— А то.

Дядя Миша обошёл лошадь, взял под уздцы, потянул. Ветка сделала шаг, второй. Дрожала мелко, но зашла. Андрей скинул снопы на землю, начал подавать в овин. Дядя Миша внутри принимал, укладывал на решётки. Работали молча.

В овине было темно, хоть глаз выколи. Андрей зажёг фонарик на телефоне — света хватало, чтобы видеть снопы и лаги. Дядя Миша велел не включать, сказал: «Он не любит яркого». Но Андрей не выключил. Работал со светом. Старик кряхтел, но молчал.

Когда загрузили печь доверху, дядя Миша достал кремень — не зажигалку, а настоящий кремень и кресало.

— Зачем это? — спросил Андрей.

— Так надо. Спички и зажигалки — они чужие. Огонь должен быть свой.

Он высек искру. Трут занялся — берёста и сухой мох. Дядя Миша раздул пламя, поднёс к топке. Огонь пошёл по щепе, загудел. Дым поднялся к решёткам, потянул в трубу.

— Теперь жди, — сказал старик. — Часа три. Потом переворошишь. Я пойду, Ветку напою.

Он вышел. Андрей остался в овине один. Огонь в топке гудел ровно, от него шло тепло, но стены оставались холодными. Андрей присел на лагу, достал сигарету. Закурить не успел — дядя Миша запретил курить в овине, из-за соломы. Спрятал пачку обратно.

Сидел, смотрел на огонь. Пламя было живое, лизало кирпичи. В щелях между снопами вился дымок — сладковатый, с горчинкой. Глаза слипались. Жара и духота делали своё.

Андрей задремал.

Проснулся от того, что огонь погас. Не потух, а именно погас — резко, как будто его задули. Топка была тёплой, но угли не светились. Темнота стояла полная, даже фонарик на телефоне не горел — телефон сел, Андрей забыл зарядить.

Он встал, пошёл наощупь к двери. Шаг, второй. Пол земляной, ровный, но под ногой что-то хрустнуло. Он нагнулся, потрогал — кости. Много костей. Мелкие, крупные, все сухие, ломкие. Пальцы нащупали череп — маленький, птичий, но тяжёлый.

Андрей выпрямился, двинулся дальше. Дверь была там, где и раньше. Он толкнул — не открывается. Дёрнул сильнее — заперто снаружи. Но задвижка была с внутренней стороны. Он сам её задвинул, когда заходил? Нет, не задвигал. Дядя Миша не мог закрыть — он вышел раньше.

— Эй! — крикнул Андрей. Голос прозвучал глухо, как в подушку. — Открой!