Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 1)

Андрей Киллер

Альманах ужаса: Славянские мифы

Овинник: Золотой пепел

Деревня называлась Глухой Лог. На картах её не было уже лет десять, но люди там ещё жили. Семь дворов, если считать тот, где крыша провалилась. Дорога туда летом — колея в грязи, зимой — снег по пояс. Ближайший райцентр в тридцати километрах, автобус ходил раз в неделю, но давно перестал, потому что пассажиров не набиралось.

Андрей приехал в июле. Сорок два года, бывший водитель фуры, пока не вылетел с рейса после того, как уснул за рулём. Ни жены, ни детей. В городе у него была комната в общаге, которую он сдавал чужим людям, а сам ночевал в машине. Потом и машину продал. Дядя Миша, двоюродный, давно звал помочь по хозяйству — руки нужны были, а платить обещал не много, но кормить досыта. Дядя Миша жил в Глухом Логу один. Жена его ушла ещё в девяностые, сын уехал в город и не приезжал.

Андрей согласился, потому что деваться было некуда.

Добрался на попутке до Шапкова, потом пешком четырнадцать километров по просёлку. День был жаркий, пыль стояла столбом, от комаров спасаться нечем — потел, размазывал по лицу грязь. За плечами рюкзак с тремя футболками, штанами, зажигалкой и пачкой дешёвых сигарет.

Вошёл в деревню к вечеру. Солнце висело низко, красное, как варёная свёкла. Дома — почерневшие брёвна, крыши из шифера, кое-где уже просели. Заборы покосились. Тишина — не как в городе, где шум стоит постоянно, а такая плотная, будто ватой уши заложило. Где-то вдалеке скрипело — то ли колодец, то ли ветряк.

Дядя Миша встретил на крыльце. Мужик под семьдесят, сухой, с обожжённой солнцем шеей, глаза маленькие, светлые, внимательные. Руки — одни жилы и кости. Запах от него шёл крепкий — махорка, старый пот, овчина.

— Пришёл, — сказал дядя Миша без удивления. — Заходи. Есть будешь?

Ужинали в избе. Картошка тушёная, хлеб, лук зелёный. Сало солёное, но старое, желтоватое. Пили чай из железных кружек — заварка тёмная, горьковатая. Дядя Миша говорил мало. Спросил, как доехал, потом замолчал. Смотрел в окно, хотя за окном было уже темно.

— Ты завтра овин посмотришь, — сказал он наконец. — Подремонтировать надо. А то скоро озимую сушить, а там подпорки гнилые.

Андрей спросил, что за овин. Дядя Миша усмехнулся, показал жёлтые редкие зубы.

— Рига. Сушка для снопов. В старину кажный хозяин свой имел. У меня дедовский, ещё крепкий. Топка там, решётки. Надо бока подлатать да крышу промазать.

— В наше время никто не сушит так, — сказал Андрей. — Комбайны ж с пола выходят, сушилки…

— А здесь нет комбайнов, — перебил дядя Миша. — Здесь лошадь одна на три двора и косы. Забыли? Ты помогать приехал или учить?

Андрей замолчал. Выкурил сигарету на крыльце, глядя на звёзды. Их было много — не как в городе, а целое полотно, от края до края. Месяца не было, только звёзды и чернота. Где-то за огородами ухал филин. Размеренно, тяжело.

Спать лёг на полати. Дядя Миша храпел в горнице. В избе пахло печью, сухими травами и ещё чем-то кисловатым, непонятным. Андрей долго ворочался, слушал, как скребутся мыши под полом. Уснул под утро.

Проснулся от крика.

Кричали петухи, но не как обычно — весело, на рассвете, а надрывно, как будто их резали. Андрей сел, протёр глаза. За окном было серо, часов пять утра. Дядя Миша уже встал, чай пил за столом.

— Не обращай внимания, — сказал он, не оборачиваясь. — Птица глупая.

Андрей оделся, вышел на двор. Утро было свежее, роса по траве, но быстро прогревалось. За сараем увидел овин — рубленый сруб, крытый тёсом, с низкой дверью. Стоял он на отшибе, ближе к полю, метрах в ста от дома. Вокруг него земля была вытоптана, трава не росла — не то от тени, не то от чего другого. Из-под крыши торчали гнилые доски. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло холодом, хотя снаружи уже набиралось тепло.

Дядя Миша подошёл сзади, хлопнул по плечу.

— Полезай. Посмотри, какие лаги целы. Да без спичек там, понял? Солома старая, тлеет с одной искры.

Андрей хмыкнул. Нагнулся, вошёл.

Внутри было темно и сыро. Свет пробивался сквозь щели в стенах — полосы, в которых плясали пылинки. Посередине шла глинобитная печь, низкая, с широким подом. Над ней — решётки из ржавого железа, на них клали снопы. Вдоль стен — лаги, толстые брёвна, частью подгнившие. Пол земляной, утрамбованный, но местами взбухший, как будто снизу поднималась вода.

Запах стоял особенный — сухой, но с привкусом горелого. И ещё один, тоньше: животный, тёплый, будто здесь кто-то жил, спал, дышал. Андрей огляделся. Мышей не было видно. Ничего не было. Только тишина, слишком плотная для такого строения.

Он нашёл три подгнивших лаги, постучал по ним — внутри гниль, труха. Надо менять. Записал на обрывке газеты. Уже собрался выходить, и тут заметил в дальнем углу, за печкой, что-то тёмное. Похоже на свёрток из мешковины, но старый, ветхий. Андрей протянул руку, дотронулся — ткань рассыпалась под пальцами. Под ней оказалась кость.

Небольшая, птичья. Чья — не разобрать.

Он бросил, вытер руки о штаны. Вышел на свет, зажмурился.

Дядя Миша стоял у крыльца, курил.

— Ну что?

— Три лаги менять. И крышу бы, но это потом.

— Понял. — Старик помолчал. — Внутри ничего не трогал?

— Что там трогать. Кости какие-то.

Дядя Миша бросил сигарету, затоптал ногой. Лицо его стало каменным.

— Кости? Где?

— За печкой. Старые, птичьи. Сгнили уже.

— Это он.

— Кто — он? — Андрей не понял.

— Овинник, — сказал дядя Миша тихо. — Дух. Хозяин сушила. Ему положено подношение. Птицу там, или хлеб с солью. Отец мой клал, и дед. А я забыл в позапрошлом году. Замотался.

Андрей подумал, что дядя Миша спятил от старости. Посмотрел на него внимательно — глаза ясные, руки не трясутся. Пьёт? Не похоже. Вчера только чай, сегодня тоже чай.

— Ладно, — сказал Андрей, чтобы не спорить. — Я доски поищу, вон у сарая есть.

Он ушёл к поленнице, вытащил несколько досок. Работал до обеда, пилил, прилаживал новые лаги. В овин заходил несколько раз — носил инструмент, примеривал. Каждый раз внутри было холодно, даже в полдень. И каждый раз он чувствовал этот тёплый животный запах, хотя внутри не было ни зверя, ни помёта.

К вечеру дядя Миша велел сходить в овин и положить на под печи кусок хлеба, посыпанный солью.

— Сам неси, — сказал. — Ты теперь тут новый человек. Он тебя должен принять.

— Да ну, — сказал Андрей. — Что за глупости.

— Делай, что говорят. Жить захочешь.

Андрей не хотел спорить. Отломил краюху, насыпал соли в спичечный коробок. Пошёл.

Солнце уже садилось, длинные тени легли на землю. Овин стоял чёрный на фоне заката. Дверь была прикрыта, но не заперта. Андрей толкнул её плечом, вошёл.

Внутри было темнее, чем снаружи. Он вытащил зажигалку — чиркнул, огонь осветил стены. Печь зияла чёрным жерлом. Андрей положил хлеб на под, сверху насыпал соли. Хотел уже выйти, но зажигалка погасла — от ветра или от сырости. На секунду наступила полная темнота.

И в этой темноте он услышал дыхание.

Ровное, размеренное. Чужое.

Кто-то дышал у него за спиной.

Андрей обернулся, снова чиркнул зажигалкой. Никого. Только стены, земляной пол, решётки. Но дыхание не прекратилось — оно шло из угла, из того самого, где он утром нашёл кости.

Он вышел быстро, почти побежал. Захлопнул дверь. Руки дрожали, но не от страха — от холода. Хотя снаружи было жарко, даже душно.

Дядя Миша ждал у калитки.

— Положил?

— Да.

— Не оглядывался там?

Андрей промолчал.

— Ладно, — сказал старик. — Завтра примемся за крышу. Сейчас ужинать.

Ночью Андрей не спал. Лежал на полатях, смотрел в потолок. За стеной дядя Миша храпел. Мыши под полом возились. Где-то на улице скрипел флюгер. Но Андрею казалось, что он слышит другое — тот самый звук, которого не было в природе. Не то шепот, не то шелест. Тихий, ровный, как угли, которые тлеют под пеплом.

Он решил, что накрутил себя. Спирта попросить у дяди Миши? Неудобно. Лучше терпеть.

Повернулся на бок, закрыл глаза. И тут почувствовал — холод. Не сквозняк из щелей, а что-то другое. Он шёл от двери. Тянулся по полу, как туман, добирался до полатей, поднимался выше.

Андрей открыл глаза. В избе было темно, но он видел — дверь приоткрыта. Он же закрывал её, точно закрывал. Задвижку задвигал.