Андрей Киллер – Альманах ужаса: Славянские мифы (страница 17)

— Больно! — Зинаида выпрямилась, рванулась из воды — Марфа помогла, вытащила её на берег. Зинаида сидела на траве, мокрая, тяжело дышала. Волосы облепили лицо. — Больно как...

— Он давил?

— Да. Как будто голову сжали. Внутри черепа. Я думала — лопнет.

Марфа смотрела на неё. На мокрые волосы, на бледное лицо, на трясущиеся руки.

— Но он не слез.

— Нет, — сказала Зинаида. — Нет. Больно было — и всё.

Марфа стояла над ней.

Ручей журчал. Ольха капала. Где-то высоко, за облаками — кричала птица, далеко, не разобрать какая.

Не сработало снова.

Марфа смотрела на воду. Думала.

Он не любит проточную воду — так сказала Пелагея. Но это не значит, что вода его убивает. Не любит — это значит, ему некомфортно. Неприятно. Он давит сильнее, как давил с корой — но не уходит.

Тогда что?

Марфа подумала про то, что сказала Пелагея ночью. Про то, что он ей интересен. Что она ему интересна.

Она смотрела на воду и думала.

Он пустой. Ему нужна живая шея, тепло, пульс. Зинаида — это то, что он взял. Но Зинаида с каждым днём слабее. Значит — что? Значит, ему нужна другая. Свежая.

Он всегда искал свежую.

Марфа думала это и параллельно думала кое-что ещё. Что-то холодное и отдельное, как посторонняя мысль.

Что если использовать это.

Что если дать ему то, что он хочет — не Зинаиду, а кого-то другого. Свежего. Прямую шею, не согнутую. Тёплую. С пульсом.

Зинаида подняла голову. Смотрела на Марфу снизу вверх, мокрая, со слипшимися волосами.

— Марфа. Что ты думаешь?

Марфа не ответила сразу.

Что-то в ней медленно складывалось в форму.

Не план. Ещё не план. Но что-то.

— Думаю, — сказала она. — Обувайся. Пойдём домой.

Они вернулись в деревню. Зинаида дошла до своего двора, Марфа проводила её до крыльца. Зинаида была совсем плохая — мокрая, белая, держалась за Марфину руку почти всю дорогу.

— Ложись, — сказала Марфа. — Я вечером приду.

— Хорошо.

— И никуда не ходи.

— Марфа, — сказала Зинаида. — Я сегодня ночью, наверное, пойду. Всё равно пойду. Не могу больше.

— Куда?

— На болото. Или ещё куда. Неважно. Найду кого-нибудь. Первого встречного.

— Зина.

— Я понимаю. Я знаю, что не надо. Но ночью — ночью мне всё равно. Понимаешь? Ночью мне на всё наплевать, только бы это прекратилось.

Марфа смотрела на неё.

— Ночью не ходи, — сказала она. — Слышишь? Я разберусь. Сегодня.

— Сегодня?

— Сегодня.

Зинаида смотрела на неё. В глазах было что-то — не надежда, не доверие. Просто усталость, которая позволяла согласиться.

— Хорошо, — сказала она.

Марфа подождала, пока та зашла в дом. Услышала, как закрылась дверь. Постояла.

Потом пошла домой.

Дома она выпила воды, сидела за столом. Думала.

У неё было несколько часов.

Она думала о том, что знала про него. Пустой. Ищет живое. Тянется к тем, кто не смотрит вниз — потому что это странно, потому что большинство смотрит. Он охотник, а охотник замечает то, что выбивается из правила.

Она выбивалась.

Значит — он будет там, где она. Будет следить. Ждать.

Это можно использовать.

Марфа встала. Прошлась по кухне. Остановилась у окна.

Нельзя позволить ему прыгнуть. Нельзя наклониться. Это правило первое и главное, и оно не меняется.

Но что если дать ему возможность попробовать — и в этот момент сделать что-то с ним самим.

Что можно сделать с тем, кто собирается прыгнуть.

Пелагея сказала: если выпрямиться резко и держать — он теряет опору. Слетает. Больно, но возможно. Зинаида не смогла — боль уже слишком большая, слишком вкусился. Но свежий захват — первые секунды — может быть, тогда?

Марфа думала.

Нет. Это слишком рискованно. Даже первые секунды — он уже на шее, уже давит, и боль приходит сразу. Она это знала по тому, что рассказывала Зинаида. Голова как обухом. Тёмные в глазах. Сразу.

Значит — нельзя позволить ему прыгнуть. Значит — нужно сделать что-то до.

До того, как он прыгнул.

Марфа сидела и смотрела в стол. В трещину на деревянной столешнице, давнюю, с тех пор как они с мужем переехали в этот дом, сорок три года назад.

Он пустой. Он оболочка.

Что убивает оболочку?

Что убивает то, что не имеет веса внутри?

Марфа не знала. У неё не было ответа на этот вопрос. Она была простая деревенская баба семидесяти двух лет, с больной поясницей и двумя козами. Она не знала, как убивают болотных тварей. Этому нигде не учили.

Но нож у неё был.

И он был маленький. Хилый. Руки доставали до колен — значит, руки длинные, но тонкие. Тело под рваньём — узкое, почти детское.

Марфа взяла нож, посмотрела на лезвие.